Чертоги Амасанги. Путешествие по лесам Северо-Западной Амазонии. | Apus.ru Перейти к основному содержанию

Чертоги Амасанги. Путешествие по лесам Северо-Западной Амазонии.

Чертоги Амасанги. Путешествие по лесам Северо-Западной Амазонии - Андрей Шляхтинский

Глава четвертая.
Охота на гуанту.

- Андрес, Андрес. Има пачат’ан.1 Голос Флавио. Непроглядная темень, холодно. Озноб пробирает даже в коконе спального мешка. Что-то снилось. Заспанными глазами пытаюсь разглядеть светящиеся фосфором стрелки на круглом циферблате часов. В глазах плывет. Наконец, зрение возвращается. Ну, надо же, только половина четвертого. Мой проводник собрался идти вверх по реке проверить, нет ли в прибрежных зарослях гуант. Он опасается поспешить, а потому будит меня и несколько смущенно справляется о времени. Я единственный человек с часами на запястье, а потому все это повторяется из ночи в ночь. Честное слово, еще немного, и я начну просыпаться без помощи со стороны ровно за три часа до рассвета.

Зубы выбивают дробь, а в голове сонно ворочается одна-единственная мысль: за каким нехорошим делом этот очень нехороший человек тащит меня наружу из такого уютного спального мешка? Пронзающий холод воздуха в мгновение ока развевает остатки сна, вызывая озноб, мурашками пробегающий по коже. Хотя в действительности температура вряд ли ниже плюс двадцати градусов.

- Флавио, хотел ты или нет, но теперь у тебя появился спутник. Сами кичуа зовут зверька, выслеживать которого собрался Флавио, а теперь и я, люмуча. Но на Востоке более распространено имя гуанта. Как говорится, «люмучата кастильяну шимиуига гуанта нин».2 Другое название – пака, лучше известно среди зоологов, но здесь оно совершенно не в ходу. Этот крупный симпатичный зверек, обладатель больших влажных глаз, тонкой шкурки и коротенького хвостика, со спины темный, красновато-бурый, испещренный белыми пестринами и крапинами. Брюхо у него светлее, а конец довольно милой мордочки с крупными выдающимися вперед резцами обрамляют длинные, торчащие в стороны усы, которые служат зверьку для осязания. По ночам, независимо от того, льет ли дождь или небо в россыпях немигающих южных звезд, гуанта вылезает из нор, сырых, выгнивших изнутри упавших стволов лесных гигантов, где отсиживалась днем, и по наторенным тропинкам отправляется жировать. Она роется в подстилке, отыскивает упавшие фрукты и съедобные корни. При этом частенько забредает на чакры и «помогает» хозяевам собрать часть и без того не богатого урожая. Особую слабость гуанта испытывает к плодам фикусов и некоторых пальм. Вспахивая в поисках пищи толстый слой гниющей листвы, грызуны пускают в ход не только лапы, но и зубы. Их не останавливают даже довольно толстые корни. Охотники говорят, что гуанта, лишенная возможности спастись бегством, кидается на собаку, даже на человека, и может сильно покусать. Впрочем, приступы отваги случаются редко, и в большинстве случаев зверьку уготована участь быть съеденным…

…Затянутое облаками небо, кажется, навсегда забыло про блеск далеких звезд незнакомых созвездий. Лес, обычно живущий множеством голосов до полуночи и перед рассветом, погружен в тишину. И только неугомонный хор цикад да кузнечиков окутывает тебя едва ощутимой густотой звука. Взрывается в голове салатовым фейерверком стрекота.

Ни дуновения ветерка, ни шороха листьев. Монотонный шепот воды на реке. Пятно фонарика плывет в подлеске, а вместе с ним и мы медленно ступаем вдоль каменистого русла по едва заметной тропе, которая от окружающей чащи отличается лишь тем, что вывороченные стволы деревьев встречаются здесь немного реже, чем чуть правее или левее. Летучие мыши – «птицы ночи», – сбитые с толку прыгающим в ночи желтым зайчиком, вырываются из небытия и, едва не задевая крыльями наши лица, с характерным «щу-щу-щух» тут же исчезают, чтобы спустя несколько минут призрачным видением вновь прошмыгнуть перед самым носом, заставляя невольно вздрагивать. Медленно, очень медленно и почти бесшумно продвигаемся вперед, тщетно шарим лучом по спутанным лианам, веткам и кажущимся плоскими декорациями древесным стволам. Внезапно шагах в десяти вспыхивает пара маленьких, словно булавочные головки, глаз. Но это всего лишь крыса-укучу, которых здесь много. Подслеповато глядя на нас, она застыла на месте, и даже не пытается убежать. Яркий свет в ночи лишает страха, манит и завораживает. Уходи, мы не тронем тебя… Увы, на этот раз ночная прогулка по лесу не принесла ничего, кроме желания вернуться в лагерь и продолжить так некстати прерванный сон.

Рано начавшийся день получает продолжение вскоре после рассвета. На восходе тучи растаяли, а к половине десятого солнце уже немилосердно жгло кожу, стоило только выйти из вечной тени деревьев на речной галечный пляж. Не желая примириться с неудачей, Флавио предлагает тщательно обследовать ближайшие окрестности пурины. Проводник уверен: неподалеку можно отыскать одно из тех мест, куда гуанты с наступлением ночи приходят лакомиться осыпающимися плодами. Лес вокруг прорезан тропами зверьков, тянущимися во всех направлениях. А попутно есть шанс встретить еще кого-нибудь, например маленькую чанща, неспешно прогуливающуюся днем в подлеске. Словом «чанща» канело-кичуа называют один из видов агути, другое имя которого, чаще звучащее здесь, на Бобонасе, – уатин.

Мы съели уже не одну паку, но мне так ни разу и не пришлось участвовать в охоте на нее. Несколько неудачных ночных походов, включая последний, в расчет брать не стоит. А увидеть весь процесс, от начала и до конца, хочется: одно дело слушать рассказы, и совсем другое узнать все на собственном опыте.

Умывшись и кое-как позавтракав, втроем мы направляемся на юг от большой реки. Для меня остается загадкой, каким образом проводники ориентируются в монте, где нет ни заметных троп, кроме набитых животными, ни других явных ориентиров. Должно быть знаками им служат солнце над головой и разветвленная сеть мелких ручьев, текущих в густо заросших, кое-где заваленных упавшими деревьями кебрадах. Спрашиваю. Оказывается, на стволах деревьев, если присмотреться, видны старые зарубки, сделанные мачете, да трава кое-где порублена месяц или два назад. Это и есть тропа, которая бежит то вверх, то вниз. Выбираемся на участок, где все листья словно выпачканы темно-бурыми, черными пятнами, некоторые пожухли и опали. Это супаи ищпа – «уборная» лесных чертей…

Вот оно! Можно подумать, Сача Уарми ниспослала нам удачу. В получасе небыстрой ходьбы от лагеря, если выдерживать направление и не петлять, мы набредаем на утоптанный пятачок в лесной подстилке метров десять-двенадцать в поперечнике. Здесь не осталось ни единой зеленой травинки, зато в изобилии валяются осыпавшиеся сине-черные плоды пальмы-унгурауа размером с дикую сливу и с большой косточкой внутри. Именно сюда сходятся окрестные зверьки, когда ночь выползает из дупел и щелей белых истуканов. В подтверждение этого на клочке влажной земли Флавио отыскивает несколько отпечатков лап.

Следы гуанты очень характерны, и их не спутаешь ни с чьими другими. У взрослого животного длина отпечатка передней пятипалой лапы с длинными тонкими пальцами и когтями составляет около пяти с половиной сантиметров. Ширина – на пол сантиметра меньше. След задней четырехпалой лапы чуть крупнее. Когда гуанта никуда не спешит, то расстояние между отпечатками около двадцати сантиметров. Старший проводник еще раз внимательно осматривает место и, наконец, сообщает о своем решении: надо строить скрадок.

Люмуча чутка, и у нее неплохое зрение. Поэтому тарима, или скрадок, охотники обычно устраивают над землей. Поодаль, шагов за сорок от обозначенного места, срубается жердь длиной метров пять и по возможности глубоко втыкается или врывается в мягкую почву сантиметрах в пятидесяти от ствола какого-нибудь небольшого стройного деревца. На высоте поднятой ноги лианой привязывают поперечину, на которую охотник опирается, забираясь наверх. Вторую поперечину, уложенную в развилку жерди на верхнем конце, также закрепляют куском лианы. После этого, чуточку ниже привязывается третья перекладина: будет удобнее сидеть, опершись спиной на ствол дерева.

Наконец скрадок построен. Ничто вокруг не выдает того, что несколько минут назад здесь рубили, вязали, водружали и закрепляли. Ни стружки, ни обрывка лианы – ничего. Все выглядит так, словно нас и не было. Тарима теряется в зеленой мешанине листвы и солнечных лучей, кое-где пробивающихся сквозь высокий, почти непроницаемый полог. Остается дождаться вечера и вновь испытать судьбу.

Не спеша, плавно ступая друг за другом, мы возвращаемся к лагерю обсохшей протокой, шурша мелким, словно пыль, серым песком. Лишь изредка перекидываемся фразами, когда кто-нибудь замечает свежий след оленя-таруга или «юковой свиньи» люму кучи – ошейникового пекари. Этот иногда ходит и в одиночку, и по четыре или шесть голов, в отличие от своего более крупного родственника – уагра уангана. Тот кочует по сельве огромными стадами в несколько десятков особей.

Внезапно Блас оживает и, не сдержав волнения, спешит вперед. Вскоре в одном из своих шести силков он находит маленькую горлинку-урпи. Точнее то, что от нее осталось – обглоданную и кровящую половинку тушки с отъеденной головой и грудкой. Легкий ветерок, обычно поднимающийся к полудню при ясной погоде, развевает и уносит вдаль винного цвета перышки, а на влажном песке отпечатались круглые лапы дикой кошки-танчима, или тигрильо.

Еще утром Чунчу что-то мастерил неподалеку от лагеря, но тогда я не обратил на это внимания. Оказывается, он ставил силки. Как и рассчитывал младший из проводников, птица прилетела кормиться осыпавшимися на землю семенами, и попалась в петлю. Трепыхания и взрывные хлопки крыльев привлекли внимание небольшой дикой кошки, которую кичуа зовут аталья пума. Следы оной ни раз и ни два попадались мне вблизи пурины по утрам. Нередко всего в двух десятках шагов от костра. В этот раз тигрильо успела отгрызть только верхнюю половину горлицы, но, услышав приближавшиеся звуки шагов, поторопилась скрыться, умчавшись отмелью вниз по реке. Мы разминулись на мгновение.

Интересуюсь у Бласа, как он ставит свои петли. Чунчу отзывается с удовольствием: мальчишка не упускает случая продемонстрировать свое мастерство. Флавио, как старший охотник, лишь улыбается. Он полагает, что ловить горлиц петлями – забава для детей. Это, впрочем, не помешает ему позднее с благодушной улыбкой на смуглом лице обсасывать мясо с костей голубей, запеченных в майту.

Итак, силок. Взмахом мачете срубается тонкий гибкий прут длиной два-два с половиной метра и втыкается в землю. К его вершине привязывают нитку приблизительно той же длины. Тонкие лианы не годятся, так как недостаточно прочны на разрыв, а те, которые потолще – чересчур грубы. В середине нити петлей закрепляется тонкая пятисантиметровая палочка. Отдельно взятая рогулька устанавливается сбоку от тропы развилкой вниз. Нитка с палочкой вертикально заводится за рогульку и прижимается к ней сторожком – тонким прутиком длиной сантиметров двадцать. Поверх него петлю расправляют таким образом, чтобы нить не свешивалась за края прутика-сторожка. Все, силок готов и насторожен. Стоит горлинке или другой птице едва задеть или наступить на горизонтальный сторожок, как палочка-зажим выскакивает из рогульки, а петля, вздергиваясь, затягивается на лапке или шее добычи. Если необходимо, можно ограничить ширину тропинок, по которым бегают горлицы, вертикально воткнутыми веточками, переплетя их широкими листьями дикого банана-куан – платанильо. Терпеливо наблюдая за тем, как я ставлю силок, Блас попутно замечает, что полудюжиной петель за день, если повезет, ловятся четыре горлицы или даже больше. Тогда, правда, нужно регулярно приходить и вынимать попавшихся птиц. И действительно, в будущем мы регулярно обедали тремя-четырьмя голубями.

Пойманных птиц – их предварительно раз или два сильно ударяют головой о ствол дерева или камень – кичуа никогда не ощипывают левой рукой. Только правой, ибо охотники говорят, что иначе петли «испортятся». В этом есть доля истины. Во всяком случае, мой единственный силок, после того, как я пренебрег сей рекомендацией, пустовал несколько дней, а под конец его и вовсе смыло ночным паводком.

Лесные кичуа, в целом, и мои проводники, в частности, суеверны. Верования – их естество, часть повседневной жизни. Когда дело касается охоты, они верят, что встреча с анакондой во время выслеживания зверя – очень плохой знак. Дурно бессмысленно убивать змей, лесных кошек, жаб, маленьких птичек – вообще все живое, если оно не будет использовано в пищу, не пригодится в хозяйстве или же не пойдет на украшения. Исключение составляют ночные бабочки – тута пури, «бродящие ночью», которых индейцы безжалостно истребляют при всяком удобном случае, но только не руками. Говорят, что пыльца с крыльев и волоски с тельца тута пури – причина разных болезней. Есть и еще несколько исключений – комары, мошки-аренильяс, слепни-тауана и огромные муравьи льютури.

***

Что касается суеверий и поверий, то на память мне приходит случай с лесными черепахами. Как-то Флавио возвратился в лагерь незадолго до темноты сильно уставший, но довольный. За спиной у него висела тсауата – большая лесная черепаха килограммов на пятнадцать. В руке он держал другую, но раз в десять меньше. Решили ни одну из них не отправлять в котел, и причиной тому было следующее соображение. Оказалось, что большая черепаха – самка, а посему Флавио рассчитывал дождаться сезона размножения, чтобы собрать отложенные ею яйца. Еще одна причина заключалась в отсутствии у нас ножа, а без него мы не могли вырезать маленькую черепашку из ее панциря. Мачете тут не годится. И теперь надо было скорее позаботиться, чтобы пленницы не сбежали.

Те, кто держит дома черепах или хорошо знаком с их нравами подтвердят, что, вопреки расхожему мнению, совсем недостаточно перевернуть рептилию на спину, чтобы лишить ее шанса на побег. Тут надо придумать нечто более изощренное, иначе черепаха, настойчиво шевеля ногами, в конце концов, сумеет зацепиться когтями за какую-нибудь неровность, неуклюже перевернется на брюхо. И – поминай, как звали. Зная это, канело-кичуа придумали особое приспособление. Для себя я окрестил его «станком инквизитора». Цель проста: замуровать черепаху в собственном панцире.

Метод несложен, но действенен, как и все, что делают индейцы – люди в высшей степени практичные. Флавио, не теряя зря времени, ловко – спереди и сзади – в естественные пазы поперек панциря плотно подогнал два деревянных обрубка и туго связал их между собой куском лианы. Теперь черепаха, даже если бы и пожелала, не сумеет высунуть ни голову, ни ноги. Осталось только подвесить ее на шесте повыше от муравьев и прочих мелких любителей черепашьего мяса. На все про все Флавио потребовалось минут десять. У второй черепашки, избежавшей смерти лишь благодаря своему небольшому размеру, проводник кончиком мачете просверлил в задней части нижнего щитка панциря отверстие, в которое продел другой кусок лианы и привязал свободный конец к уже болтавшейся на шесте подруге по несчастью.

Но мне черепахи запомнились не этим. Пока Флавио возился с пленницами, я поинтересоваться, не надо ли их покормить. Подразумевавшийся краткий ответ неожиданно вылился в длинную реплику, смысл которой сводился к тому, что, согласно бытующему поверью, тсауата может прожить без пищи пять лет. Чтобы не умереть с голоду она, бродя по лесу, ест одну лишь землю. Я позволил себе усомниться в таких невероятных способностях черепах, о чем не преминул сказать Флавио. Тот оказался в явном затруднении. Но, как ни раз бывало прежде, индеец нашел потрясающее объяснение. Лично он, Флавио, никогда не проверял возможность тсауата сидеть на земляной диете. Более того, не собирается делать этого и впредь. Он не знает, может ли животное прожить без пищи пять лет, но что за неделю оно не умрет от голода – уверен. Черепах кормить не стали, но они все же благополучно прибыли вместе с нами в паррокию. На радость Энано – самому младшему на тот момент сыну Флавио, который долго еще таскал маленькую черепашку на привязи.

Старый Лес пронизан поверьями и легендами, из которых рождаются разнообразные предписания. Сама обстановка словно нарочно способствует этому. Но сегодня лишь немногие соблюдают их беспрекословно; большинство же следует им время от времени, объясняя это настроением или вообще никак не обосновывая. Есть люди, которые не просто умеют толковать сны, но делают это лучше других и их объяснения бывают более точными. Кроме того, в своих снах они могут в определенной степени предугадывать будущие события. Если это женщина, а в большинстве случаев так оно и есть, ее зовут синчи мускуйюх уарми, а если мужчина – синчи мускуйюх руна.3

Канело-кичуа далеко не единственные лесные индейцы, чья жизнь изобилует множеством наставлений на любой случай, убеждениями и ограничениями.

Однажды мне довелось говорить с человеком, длительное время жившим среди кофан. Лингвисты относят это племя не к андо-экваториальной семье, как кичуа, а к макро-чибча; даже язык – а’ингае – не имеет с кичуа ничего общего, кроме некоторых заимствований. Сами себя кофан называют а’и – «люди». Существует вполне правдоподобная версия, объясняющая, что широко распространившееся имя «кофан» происходит от названия одной из рек, на берегах которых они жили. Путаница произошла, как это не раз случалось в истории, при первых встречах с испанцами, когда на вопрос: «Кто вы такие?» пришельцы слышали в ответ: «Кофа На’эсу а’и» – «Мы люди с реки Кофа На’э». Сегодня река Кофа На’э – один из самых больших притоков Напо – носит название Агуарико. Несмотря на все различия, и лесные кичуа, и кофан живут в сходных условиях, и в смежных районах с давних пор оказывают влияние друг на друга, в том числе и через браки. А потому у них общего гораздо больше, чем можно было бы предположить.

- У кофан в Южной Колумбии я в общей сложности прожил год и восемь месяцев, – начал мой знакомый, имени которого я называть не стану. Привели меня к ним двое друзей, тоже а’и, но из соседней общины. Надо сказать, что по ту сторону границы они лучше сохранили свои обычаи и традиции. Намного лучше, чем здесь, в Эквадоре. Так вот, пришли мы к ним, но встретили нас несколько странно: не подали рук и не разрешили ни к чему прикасаться. Ну, думаю, ладно. В конце концов, я здесь как раз для того, чтобы узнать их получше. Нас проводили в дальнюю половину большого дома, где разрешили жить и готовить себе пищу. Один день мы так прожили. На другой вечер – я был удивлен, – мне предложили гамак в общей половине. Сказали, что все в порядке, и я могу теперь спать вместе со всеми. Ночью мне приспичило по малой нужде. Я встал, вышел из дома. Только пристроился, слышу – шорох, лучик фонарика вспыхнул. Не спали, оказывается, мои хозяева. Говорят: нет, здесь мы ходим, здесь нельзя мочиться; иди вон туда…

Через какое-то время я узнал причину предосторожностей, с которыми меня встретили в первый день. Оказалось, что кофан не разрешали мне ни к чему притрагиваться, так как убеждены, что зло – огромная сила, и если человек пришел с плохими мыслями, он может навредить дому, беременным женщинам или маленьким детям. Кофан уверены, что злой человек «высасывает» душу из еще не родившегося младенца, и тогда малыш появляется на свет уже мертвым. И даже после того, как мне сказали, что я – «свой», все-таки они продолжали приглядывать за мной и не раз поправляли, если я с их точки зрения делал что-нибудь неправильно...

Но вернемся к кичуа. Сача руна, по крайней мере, представители старших поколений, живут в мире, неотъемлемой частью которого являются сны. В их умах они сливаются с представлениями о лесе, реках, верой в верхний и нижний миры. В противоположность белым, которые считают единственно реальным то, что видят во время бодрствования, кичуа отводят сновидениям весьма важную роль. Сны указывают им, как поступить, предостерегают и дают добрые советы. Случается, что по утрам муж с женой обсуждают приснившееся и намечают планы на день и ближайшее будущее, исходя из толкования сновидения. Охотники в дальнем монте относятся ко снам с еще большей серьезностью.

Приснилась амарун – не жди хорошей охоты, а еще лучше держись подальше от реки, ведь у воды можно повстречаться с большой змеей. Другое толкование этого сновидения – скорая женитьба или встреча со знахарем.

Если во сне видел ягуара, то это к встрече с сильным, храбрым человеком. Ни в коем случае нельзя преследовать приснившееся животное – в дом придет несчастье. Увидел во сне, что рыбачишь крючком – тебя укусит ядовитая змея. Когда снится, что ловишь маленьких зеленых попугайчиков-перрико, иначе уичу, или же черепах-тсауата, то это свидетельство того, что оставил какую-то женщину беременной. Если же видел во сне обнаженную девушку, целовался с ней или занимался любовью, то это очень хороший знак, предвещающий удачную охоту. Считается предупреждением о грядущем дальнем путешествии, когда стреляешь в воздух из ружья или трубки-бодокеры; этот сон единственный, верность которого Флавио испытал на себе. Приснился негр – значит, в лесу встретишь обезьян-куту. О том же предупреждает и сон, в котором видишь горца и здороваешься с ним за руку. А если видел мертвеца или нес череп – набредешь на семейство сахино. Самым же страшным предзнаменованием считается видеть во сне, как трясется земля: это означает, что умрет кто-то из самых близких родственников.

Со снами связан и обычай индейцев курить табак. Дымом охотники завлекают в свои ночные скитания духов животных. В прежние времена табак для этого выращивали на чакрах. Теперь в местах, расположенных неподалеку от границы колонизации, все чаще покупают сигареты в лавке. К тому же, по словам Флавио, курение по вечерам в монте отгоняет от тела болезни леса и злых супаи. Выкурившего сигарету человека не донимают комары-санкудос и кусачие мошки-аренильяс. По моим наблюдениям индейцы, живущие в монте, не привыкают к табаку, и курение не входит у них в привычку, чего нельзя сказать о метисах с большой долей белой крови и о немногих белых, волею случая заброшенных в леса.

***

Тихий вечер, без ветра и дождя. Если бы Флавио только заподозрил, что с наступлением сумерек начнет лить как из ведра или хотя бы чуть накрапывать, он ни за что не пошел бы в засидку. Не в том дело, что гуанта боится мокроты. Прожорливому грызуну как раз все равно, но вот охотнику в шуме падающих капель шорох приближающегося зверька не расслышать.

Хорошо и то, что нет луны. Когда ночное светило на небе и светло почти как днем4 все лесные обитатели разбредаются по своим логовищам и норам. «Уходят спать», – говорит Флавио. Почему – никто толком сказать не может. Просто так есть, и охоту надо планировать исходя из этой привычки, которая справедлива и в случае с венадо – большим таруга и маленьким ущпиту, и с девятипоясным броненосцем-качикамбу, и с гуантой, и с множеством других животных.

За полчаса до того, как ночь пришла под полог леса, все уже на месте. Еще раз убеждаемся в прочности скрадка. Справляем в стороне естественную нужду, чтобы резким запахом мочи не отпугнуть гуант, по очереди забираемся наверх. Сначала Флавио, затем я. Блас, поджав ноги к подбородку, ерзая, устраивается неподалеку на соседнем дереве.

Ночь наваливается внезапно, и звуки минувшего дня затихают с каждым мгновением. Уже уснули крошечные колибри, и говорливые ярко-зеленые попугайчики лорито, или кали-кали, затерялись в сумеречных кронах. Цвета уходят, и лес у земли погружается в буровато-серую мглу, которая быстро сгущается. Совсем скоро призрачным туманом она выскользнет в небо и окутает собою весь мир.

А пока… на умопомрачительной высоте, где заходящее солнце освещает последними лучами верхушки учу путу, что словно средневековые донжоны возносятся над пологом, разметав по сторонам огромные кроны в несколько десятков метров шириной, еще бегают по веткам маленькие черные обезьянки щильтипу, прозванные также чичику, или моно лечуро. Последнее прозвище зверьки заслужили за седоватые волосы на конце мордочки: как будто перепачкали ротики в молоке. А внизу, у исходящей запахами сырости и прели земли, уже неуверенно порхают первые сумеречные бабочки и летучие мыши, вылетевшие на вечернюю охоту.

Окончательно темнеет. Откуда-то появляется один комар, следом за ним второй, третий. Беззвучно – писк крыльев теряется в разноголосых переливах цикад и сверчков. Птицы смолкли. Темнота кромешная. Темно настолько, что не видно даже собственной ладони, поднесенной к кончику носа. Слышны только шорох осыпающихся плодов да скребущий шум падающих листьев. Где-то внизу, в четырех метрах под ногами едва заметно, тускло светятся белым укуча нина – гнилушки, почти перепревшие и смешавшиеся с палой листвой. Раз или два Флавио мерещится, будто гуанта копает землю совсем рядом, ищет плоды. Тогда луч фонарика разрезает осязаемую кожей ночь, шарит по кругу, замирая на мгновение то здесь, то там. А стрелки на часах ползут, подбираясь к половине одиннадцатого. Начинает казаться, что и на сей раз охота не принесет нам ничего, кроме пары комариных укусов.

Внезапно луч фонарика выхватывает пару глаз, предательски светящихся во тьме. Гуанта! А я даже не услышал, как она подошла. Флавио весь внимание: привычным движением он медленно поднимает к плечу ружье и, продолжая слепить зверька, большим пальцем взводит курок. Удача: боек разбивает капсюль с первого раза. Грохот выстрела и гуанта, судорожно метнувшись в сторону, падает замертво, подкошенная снопом крупной дроби из ржавого ствола шестнадцатого калибра.

Стремительно развивавшиеся события настолько поглотили наше внимание, что ни Флавио, ни я даже не вспомнили о Чунчу. Младшего же проводника между тем сморило, и, очнувшись после выстрела, он едва не упал с «насеста», пережив не самые приятные мгновения в своей жизни.

Убитый зверек – старый самец, тянет килограммов под десять. Его возраст столь почтенен, что крупные грязно-желтые резцы заметно выдаются вперед, а щеки кажутся впалыми из-за чрезмерно развитых скул. Уже возвратившись в лагерь, снимаем с рыжей в белых мазках шкуры восемь круглых, насосавшихся крови клещей. Быстро раздуваем тлеющие угли и до полуночи опаливаем нашу добычу, соскребая клинком мачете жиденькую обгоревшую шерсть. Аромат жженого волоса с клубами красно-белого, неверного в отсветах костра дыма поднимается под крышу, чтобы скатиться вниз и выползти из уаси, растворившись в пропитанном влагой, оцепеневшем в ночной прохладе лесу. Потрошить тушку и коптить мясо – эту работу мы отложим до утра, а теперь пора спать.

Историю с гуантой на этом можно было бы считать оконченной, однако на другой день она получила неожиданное развитие.

Утром я проснулся позже всех и удивился напряженной тишине, висевшей над лагерем. Никто не оглашал наше жилище монотонными импровизациями на тему «палома бланка, бланка палома-а-а…»5 с шутливым кичуанским выговором, в котором «о» нарочито подчеркнуто звучит как «у». Поначалу мне показалось, что проводники куда-то ушли. Впрочем, приподнявшись на локтях, я заметил Флавио, с котелком в руке взбиравшегося от реки. Насупленная фигура Чунчу маячила чуть поодаль, и несвойственная ему молчаливость указывала на разразившуюся недавно бурю.

Дело было так. До рассвета еще далеко, а, воодушевленный удачной охотой накануне, Чунчу уже проснулся. В абсолютной темноте, прихватив ружье Флавио, он отправился на чакру выслеживать «свою» гуанту. Место ему приглянулось удачное, так что не прошло и часа, как к благоухавшей на земле грозди спелых платано пришел опоссум, или тсиник, как его зовут кичуа. По известным одному Бласу причинам, он разрядил в зверька один из четырех остававшихся у нас патронов. И не промахнулся. Трагикомичность ситуации заключалась в том, что опоссум – он же сорро, или рапоса по-испански – не считается завидной дичью из-за неприятного вкуса мяса, и ни один кичуа с Бобонасы не станет есть его без крайней нужды.6 Узнав, как был истрачен драгоценный патрон, Флавио отправил младшего проводника прочищать веточками кишки принесенной ночью гуанты. Занятие не бессмысленное – кишки тушат и едят, но скучное. Однако этот, вполне заслуженный, нагоняй подпортил Чунчу настроение только до полудня: уже за обедом он смеялся и шутил даже больше прежнего, поглощая подгоревшие, а оттого чуть горчившие печеные потроха.



1 Андрес, Андрес. Который час? (кичуа Бобонаса).

2 На испанском ломуча гуантой зовется (кичуа).

3 Буквально «женщина с сильными снами» и «мужчина с сильными снами» (кичуа Бобонаса).

4 Ясные и очень светлые ночи в полнолуние, а также незадолго до и после него, канело-кичуа зовут пунчащина килья тута – «ночь, светлая словно день».

5 голубка белая, белая голубка… (исп.).

6 Есть местности, где опоссумов добывают также как и прочих животных, и употребляют в пищу. Примером могут служить кичуа из окрестностей Тены, славящиеся тем, что едят все подряд без разбору, включая змей.

Источник: www.mesoamerica.ru




Предлагаем посетить сайт автора Клуб путешествий Андрея Шляхтинского