Лунный зверь 2 | Apus.ru Перейти к основному содержанию

Лунный зверь 2

О-ха вспомнила, что А-хо действительно погубили не собаки, - его выкопали из норы конюхи, убили лопатами и потом, уже мертвого, бросили гончим.
     - Ничего я не рада. Я тебя ненавижу, это верно. Только сидеть на цепи - удовольствие, которого я и врагу не пожелаю. Давай, кричи, пусть твои хозяева узнают, что здесь лиса.
     Хваткий сморщил нос:
     - Вот еще. Буду я для них стараться. Шатайся здесь сколько влезет. Только к курам и уткам не приближайся, иначе пеняй на себя.
     Хотя я и на цепи, но в жилах моих течет благородная кровь. Старая, но благородная. Да и ко мне не подходи. Меня с малых когтей учили убивать. И я мигом перегрызу тебе горло.
     - Знаю, - проронила лисица.
     Вняв предостережению пса, О-ха обогнула ферму и нашла несколько х а н ы р о в, висевших на проволочной изгороди в загоне для скота.
     Удивленные коровы, выпучив глаза, наблюдали, как лисица дважды накрыла добычу своей тенью, прежде чем сорвала ее с проволоки. Но они не проронили ни слова, тем более что рты их были заняты: они без устали жевали, жевали и жевали. Какие глупые твари, подумала О-ха, но не стала делиться с коровами этим своим наблюдением.
     Дойдя до пруда, лисица исполнила ритуальный танец, утолила жажду и вернулась в барсучий городок. Она тщательно выполнила все предосторожности, сопутствующие входу в нору, - хотя О-ха и пользовалась гостеприимством барсуков, она свято чтила все лисьи обычаи и должным образом совершала обряды, обеспечивающие безопасность жилища. Когда она вернулась, у барсуков было что-то вроде собрания, и прежде, чем уснуть, лисица долго прислушивалась к их странной тяжеловесной старомодной речи.
     Как и всегда, пробуждение было мучительным: ей вновь казалось, что А-хо жив и лежит рядом с ней. Но сегодня она быстрее опомнилась.
     Быть может, причиной тому была ночная встреча с Хватким.
     Лисица выбралась из барсучьего городка и отправилась в гиблое место А-хо - она делала это во второй раз со дня смерти мужа. С трепещущим сердцем она несколько раз пересекла клочок земли, пропитанный кровью А-хо. Все ее существо впитывало скорбный дух того места. "Я пришла, чтобы отдать А-хо дань уважения", - говорила себе лисица. Но в глубине ее души шевелилось смутное, неясное чувство - ей надо получить его одобрение... для чего-то... или для кого-то...
     Всем окружающим О-ха казалась суровой и непреклонной лисицей, стойко переносящей любые испытания, но душа ее изнывала от одиночества.
     Спору нет, барсуки были очень добры, а с Гаром они стали настоящими друзьями, но О-ха тосковала по семье.
     Лисица молчала, но мысли, скорбные мысли, обращенные к погибшему
     А-хо, лились прямо из ее сердца. Ей так хотелось, чтобы он подал ей какой-нибудь знак. Тогда она поняла бы, одобряет он ее тайное желание или считает его предательством.
     Но ничего не произошло. Живые сами должны решать, как им жить, и не спрашивать совета у мертвых. О-ха вернулась домой разочарованная и растерянная, хотя и не признавалась себе в этом. "А-хо знает, что у меня на душе, - мысленно повторяла она. -
     Остальное не важно".
     Потом ей опять приснился кошмар. За ней гнались, она пыталась бежать, но лапы ее дрожали и подгибались от ужаса. Она оказалась на пустоши, залитой ярким светом. Потом путь ей преградили черные стены, похожие на...


     ГЛАВА 13

     Лето кончилось. По лесу, словно громадный взлохмаченный зверь, уже разгуливал Запасай. В сумерки зеркальная гладь реки зажигалась алыми отсветами. Спелые орехи и фрукты дождем падали на землю. Город вокруг Леса Трех Ветров рос не по дням, а по часам, там возникали все новые улицы и дома, и в некоторых из них уже поселились люди.
     Дороги, впрочем, были по-прежнему разворочены, и повсюду виднелись кучи строительного мусора, щебня и глины. Летом многие животные оставили родной лес и отправились на поиски более спокойного места.
     Однако были и такие, что старались не обращать внимания на людское вторжение и, пока это возможно, жить так, как они жили всегда.
     А-конкон, лис-философ, которому являлись пророческие видения, полагал, что это наиболее разумный и достойный выход.
     Родился А-конкон на дальнем берегу реки, в подполе церкви, шпиль которой был виден из леса. Когда над водой поднимались облака тумана, долины тонули в молочной дымке и лишь золотистая игла шпиля светилась в небе. При рождении лисенок был наречен А-кон, но, когда ему было всего три месяца от роду, к имени его был прибавлен второй слог, - уже тогда его мать поняла, что сын ее наделен необычайными способностями. Говорили, что А-конкон способен распознать все цветовые оттенки, доступные человеческому глазу. Не зря детенышем он лежал под огромным витражным окном, которое в лучах солнца сверкало всеми цветами радуги и бросало на каменный пол яркие тени. Тогда же, в детстве, прислушиваясь из своего подпола к церковной службе, к песнопениям и звукам органа, лисенок сумел проникнуть в людские таинства и постичь людские святыни.
     Когда лисята подросли, родители увели их из церкви, но А-конкон нередко возвращался туда, чтобы предаться размышлениям под огромным крестом, насладиться мелодичными звуками хора, побродить среди могил. Люди привыкли к присутствию лиса и не гнали его, как в свое время не стали тревожить лисицу, родившую детенышей в церковном подполе. Камни древнего здания нашептывали лису свои тайны - тайны, освященные музыкой органа, сиянием позолоты и благовониями. Зверь, несведущий в людских обычаях, не способен понять эти откровения, но для склонного к мистике А-конкона они стали истинным прозрением. Ему казалось, разрезающий небеса шпиль несет сверху священное знание, что отпечатывается яркими письменами на полу церкви.
     - Людские святыни отвергают нас, зверей, - сообщал А-конкон другим лисам. - Людям не надо знать, что у нас тоже есть взыскующий высоких озарений дух и полная скорби душа. Мне не известно, на чем зиждется человеческая вера, ибо на свете нет зверя, понимающего людской язык. Но я чувствую: людям открыто нечто важное и этим своим знанием они не хотят делиться с нами. Одно скажу: возможно, первым на земле был вовсе не А-О, наш великий предок...
     Подобные еретические утверждения отнюдь не снискали А-конкону почет и уважение в лисьем обществе. Напротив, он был признан умалишенным, и долгое время все добропорядочные лисы сторонились и избегали его. Однако А-конкон хранил верность своим воззрениям и упорно продолжал проповедовать смутные и невразумительные теории о
     Высшем существе, которому подчинены судьбы мира и всех живых тварей.
     А-конкон неколебимо верил в святость земли и всего, что живет и произрастает на ней, - за исключением людей и созданий рук людских.
     Человек, утверждал лис-философ, надругался над природой, восстал на нее, совершив непростительное кощунство.
     - Жизнь лисиного племени должна быть проникнута аскетизмом, - внушал А-конкон тем немногим, кто соглашался его слушать. - Нам, лисам, следует воспитывать в себе умеренность в желаниях и воздержание, не ублажать свое бренное тело такими излишествами, как тепло и сытость. Отвергать же все преходящие блага...
     Эта сторона его учения была, по крайней мере, понятна простым лисам и некоторыми даже одобрялась, хотя, конечно, большинство полагало, что А-конкон чересчур категоричен и заходит в своих требованиях слишком далеко. Он, к примеру, утверждал, что лисы должны спать под открытым небом в любую погоду и никогда не осквернять своей утробы остатками человеческой пищи.
     - ... Сии нечестивые отбросы запятнают ваши души, и когда придет ваш час, великий лисий дух отвергнет вас. Вам не будет дано позволение войти в благословенные кущи Дальнего Леса, что после смерти приемлют праведников. Лишенные слуха, зрения и обоняния, вы будете осуждены вечно скитаться по тоскливым просторам Небытия.
     Скройтесь же в чащах и зарослях, о лисы, живущие на земле, и пусть семена, принесенные ветром, усеют ваши шкуры. Пусть колючки и репейники вопьются в ваш мех. Пусть ветки хлещут ваше рыжее чело и белоснежную грудь - вам это будет в наслаждение, ибо вы дети природы. Вы не подчинились владычеству людей и до скончания веков останетесь солью, посыпаемой на людские раны. Вы - глина, которую человеческие руки не способны мять по своему разумению. Пока вы живы и свободны, люди знают, что не весь мир подвластен их прихотям.
     Пусть же хвосты ваши гордо реют над полями и лугами, напоминая людям, что природа никогда не покорится им всецело. О возлюбленные дети матери-земли, совершенные и прекрасные! Золото осени, отблески огня играют на ваших шкурах. Идите же и припадите к влажной глине, к земле вашей родины. Пусть святая, древняя почва налипнет на ваш мех, засохнет на ваших челюстях. Да пребудет природа с вами вечно, о лисы!
     Порой А-конкон рассказывал своим немногочисленным ученикам и последователям, что давно, задолго до того, как лисята похитили виноград, лисы были совсем другими. Такие доблести, как хитрость, коварство и изворотливость, не были тогда в чести у лисиного племени. Но даже человек, давший имена всем растениям и животным тварям, не мог сравниться в мудрости и прозорливости с лисами, гордыми и отважными охотниками.
     К тому же лис-философ был известным знатоком трав, он умел исцелять многие недуги: знал, какие травы помогают от резей в животе, какие чистят кровь, какие возвращают утраченные силы. В целебных свойствах растений разбирались многие лисы, но с А-конконом никто из них не мог тягаться. Глубина его познаний не только внушала благоговейный трепет, но и настораживала - ведь никому не было известно, каким образом подобная премудрость открылась лису-философу. Травами он лечил не только телесные хвори. С их помощью он мог избавить от дурного настроения, проникнуть в тайны будущего и даже вернуть потерянные души. Некоторые лисы полагали, что тут не обошлось без колдовства и прорицатель общается с духами, живущими на темной стороне луны.
     Но все же никто не мог отрицать, что советы А-конкона нередко были исполнены глубины и благоразумия.- Живите в гармонии со своим телом, настройтесь с миром на один лад, - проповедовал лис-философ. - Подавляйте в себе обиды, не растите злобу, во всем, что бы ни случилось, старайтесь видеть лишь доброе. Принимайте мир и себя в мире. Помните, ненависть разрушает дух, а злоба преграждает путь к совершенству.
Но хотя некоторые лисы и прислушивались к речам А-конкона, никто, подобно лису-философу, не стал спать под открытым небом, на снегу, никто не внял запрещению поедать отбросы, которыми так легко поживиться вблизи людского жилья. У лис находились весьма серьезные возражения против учения А-конкона: слабые телом, говорили ему, могут поплатиться жизнью, если откажутся от нор и подставят свои ненадежные шкуры ледяному дыханию Завывая. На это он отвечал, что смешно дрожать за свою жизнь и бояться смерти, которую каждая лиса должна принимать как награду. Смерть - это не поражение в битве с жизнью, это победа духа.
     Однако, хотя А-конкон и превозносил смерть, он всегда помогал своим недужным собратьям и по праву слыл весьма искусным лекарем. И все же захворавшие лисы боялись его и обращались к нему неохотно - лишь когда им становилось совсем уже невмоготу. Выслушав болящего, знахарь немедля давал совет: "Несколько дней ешь одни лишь древесные грибы" или "Ешь в равных количествах тимьян, сладкий кервель и пижму". Если же во сне лису мучили кошмары, А-конкон предлагал положить в нору ветку жасмина, который изгоняет злых духов, но чаще рекомендовал в течение месяца спать на открытом воздухе. Бывало, лисица, один из детенышей которой рос слишком вялым и апатичным, просила А-конкона присоветовать ей лечебную травку.
     - Хватит причитать, - обрывал он поток ее жалоб. - Травами тут не поможешь. Но есть одно верное средство: прекрати кормить своего лисенка молоком и пусть он отныне сам добывает себе пропитание.
     Обеспокоенной матери подобное средство казалось слишком жестоким и губительным для ее возлюбленного чада.
     - Дело твое, - заявлял А-конкон. - Можешь пичкать своего отпрыска всеми травами, что найдешь в лесу и в лугах. Но если это не поможет, пеняй на себя. Я сказал тебе, как его излечить.
     - Но О-лан ты советовал... - пускала в ход последнее возражение лисица.
     - На свете нет двух одинаковых лис, - обрывал А-конкон, смерив ее пренебрежительным взглядом. - От одних и тех же хворей разным лисам помогают разные средства. Уши твоего лисенка темнее, чем у сына О-лан. Поэтому ему помогут не травы, а отказ от молока и охота.
     Поняла?
     Лисице оставалось лишь безропотно согласиться.
     - Теперь касательно твоего собственного недуга - глистов и болей в животе, - продолжал сурово лекарь. - Набей полный рот щавелем и зверобоем и долго жуй их. Когда же получишь кашицу, напоминающую водоросли...
     Однажды утром, вскоре после того, как прошел дождь, наполнивший лес ароматом прелой листвы и влажной земли, Камио повстречал А-лона.
     Они разговорились о лисе-философе и его учении.
     - Восхищаюсь познаниями старика А-конкона, - заметил Камио. - Но все же никак не могу согласиться с ним насчет "людской нечестивости". Жизнь научила меня, что люди бывают разные. Некоторые из них добры, другие злы. Не стоит огульно судить обо всех их поступках. К тому же им, как и всем живым существам, дано право жить на земле.
     - Да, но они не довольствуются тем, чтобы просто жить, - возразил А-лон. - Они хотят захватить мир целиком, переделать его по-своему, не оставить на земле ни одного укромного уголка. И согласись, еда, которую они выбрасывают, частенько творит в животе такое, что света не видишь.
     - К человечьей еде надо привыкать.
     В это мгновение из-за деревьев показалась лисица, как видно направлявшаяся к себе домой. Лапы Камио тут же задрожали. Хорошо, что он сидел, и ему не составило труда скрыть эту предательскую дрожь.
     - Привет, - окликнул он. - Как поживаешь?
     О-ха удивленно вскинула голову, словно только что заметила
     Камио. Хотя она наверняка давно уже почуяла обоих лисов и расслышала их разговор.
     - Неплохо, спасибо, - проронила она, приблизившись к ним.
     - А я... мы тут с А-лоном говорили про А-конкона. Про его философию.
     - О, - заметила лисица, - полагаю, для тех, кто родился и вырос в чужих краях, взгляды А-конкона неприемлемы.
     Камио заботила не столько истина, сколько желание угодить О-ха, поэтому он не стал ей противоречить.
     - Да, - изрек он. - По моему разумению, многие его идеи отжили свое. Новое время требует новых воззрений.
     - Вот как? Может, по-твоему, и отношение к собакам должно измениться? - осведомилась О-ха. - А-конкон утверждает, что они все предатели, отказавшиеся от высокого предназначения, уготованного зверям природой. Говорит, это непотребные создания, чужие и враждебные всему живому, настоящие исчадия зла.
     - Ну, по-моему, старик уж чересчур загнул, - осмелился возразить
     А-лон.
     - Неужели? - обернулась к нему О-ха. - А я вот знаю одного пса, для которого исчадие зла еще слишком мягкое определение.
     - Это ты про Сейбра? - подхватил Камио. - Про того громилу в усадьбе?
     - Да, про Сейбра, - вскинулась О-ха. - Будь мой муж жив, уж он, конечно, отыскал бы способ отомстить этому выродку за смерть наших детенышей. Уж он бы...
     - Так этот мерзавец убил твоих детенышей? - выдохнул Камио.
     - Сам он к ним не прикасался, но смерть их - на его совести.
     Если только у него есть совесть. Жаль, сейчас перевелись отважные лисы, которые поквитались бы с этим нечестивцем. Конечно, глупо тягаться силой с таким чудовищем, но раньше лисы всегда изобретали способы отомстить врагам. Умные лисы, я имею в виду...
     - Такие, как твой А-хо? - уточнил Камио.
     - А какие же еще?
     Камио, словно позабыв о разговоре, погрузился в раздумье. Его отрешенный взгляд, скользнув над полями, устремился вдаль, к неведомым местам, которые невозможно разглядеть отсюда. Наверное, ему вспомнился дом и вдруг навалилась тоска по родной стране, решила
     О-ха, украдкой наблюдавшая за ним. Зачем только она все время его подкусывает, с раскаянием подумала лисица. Но остановиться было выше ее сил. О-ха сама не понимала, почему этот лис, который так настойчиво суется в ее жизнь, выводит ее из себя. Она всячески избегала Камио и, если ей случалось заметить его издалека, сворачивала в сторону. Если же ей не удавалось отделаться от разговора с ним, она испытывала стеснение и неловкость.
     - Тот, кто разделается с этим псом, полагаю, может рассчитывать на твою признательность? - неожиданно обернулся к ней Камио.
     - Конечно, - пробормотала опешившая О-ха.- Прекрасно.
В глазах Камио мелькнула мрачная решительность. "Пожалуй, на этот раз я слишком далеко зашла", - встревожилась О-ха. Но прежде, чем лисица собралась пойти на попятный, Камио снова заговорил:
     - Ну, пока. Приятно было поболтать с вами... К сожалению, меня ждут кой-какие дела. Надеюсь, вскоре увидимся. - И по склону холма он направился вниз, к реке, поблескивающей в лучах утреннего солнца.
     Некоторое время О-ха и А-лон молчали. Лишь щебетание птиц и стрекот насекомых во влажной траве нарушали тишину.
     - Думаю, О-ха, ни разу в жизни ты не совершала более подлого поступка, - вдруг выпалил А-лон. - Я всегда уважал тебя. После гибели мужа ты держалась с таким достоинством! Я полагал, у тебя благородная душа. Вижу, это была ошибка. Ты поступила низко.
     О-ха ошарашенно уставилась на лиса. От кого, от кого, но от
     А-лона она не ожидала подобной грубости. От удивления О-ха словно язык проглотила. Она пыталась сообразить, чем же вызвала столь яростную вспышку гнева.
     - Прости... Но я не понимаю, о чем ты, - обретя наконец дар речи, пробормотала лисица.
     А-лон бросил на нее негодующий взгляд:
     - Не понимаешь? Ну раз на тебя вдруг напала непонятливость, мне придется тебе объяснить. Ты послала хорошего лиса на верную гибель, вот что ты сделала. Сейчас он отправился прямиком в усадьбу.
     Надеется совершить невозможное - убить этого гнусного Сейбра. Сложит голову, чтобы удовлетворить жажду мести, которую ты взращиваешь в себе, как мать взращивает детенышей. Добро бы месть жгла нутро только тебе, О-ха, нет, ты жертвуешь своей злобе чужой жизнью.
     Отныне я знать тебя не желаю!
     - Да неужели ты считаешь, что он в самом деле... - О-ха запнулась, не в силах договорить.
     - А ты как думаешь? Что, разве ты не знаешь, что Камио с ума по тебе сходит? Чтобы завоевать тебя, он готов на все. К твоему сведению, другие лисицы стаями за ним ходят, только он на них и глядеть не хочет. У него в душе тлела искорка надежды, что в один прекрасный день ты сменишь гнев на милость и обратишь на него свое благосклонное внимание. Но ты была неприступна, О-ха. И погубила его.
     Страх и смятение овладели лисицей. Голова у нее шла кругом.
     Почему это Камио так жаждал ее благосклонного внимания? Может, А-лон просто-напросто вообразил себе невесть что и теперь ее морочит? Но, судя по мрачному выражению сидевшего перед ней лиса, он и не думал шутить.
     - Не знаю, в чем моя вина, - сказала О-ха. - Вижу только, ты действительно огорчен. Наверное, я вела себя не лучшим образом, но этот Камио... Ох, он так меня раздражает. С чего ты взял, что он отправился к Сейбру? Что он, ума лишился?
     А-лон нетерпеливо затряс головой:
     - Не прикидывайся дурочкой, О-ха. Ты все прекрасно понимаешь.
     Неужели ты хочешь сказать, что Камио ни разу не просил тебя стать его подругой?
     О-ха смущенно заерзала на месте:
     - Просил, врать не буду. Но я думала, он из тех, что прохода не дают лисицам и ни одной не пропустят мимо. Сразу видно, на него нельзя положиться. Кто же серьезно принимает льстецов, которые так и сыплют вздорными комплиментами?
     - По-моему, вздор сейчас мелешь ты, О-ха! Ей-ей, ты бываешь несносна. Какое счастье, что ты не моя подруга. Если ты так слепа, позволь я открою тебе глаза насчет Камио. Да будет тебе известно, он вовсе не из тех, что "прохода не дают" лисицам. Все то время, что он живет в нашем лесу, он только о тебе и говорил. Уши все прожужжал своими восторгами. Раз случилось, кто-то заикнулся против тебя - мол, на О-ха, свет клином не сошелся. Камио смерил его ледяным взглядом, проронил: "Оставим этот разговор", повернулся и ушел.
     Видно было, он еле сдержался, чтобы не броситься в драку.
     - Кто же это сказал, что на мне свет клином не сошелся?
     Наверное, ты? - возмутилась О-ха.
     - Нет, не я. Но не скрою - я с этим согласен, особенно после того, что произошло сегодня. Ты послала Камио на схватку с Сейбром, а ни один лис, будь он хоть семи пядей во лбу, не способен победить это чудовище. И ты это знаешь не хуже, чем я.
     Дрожь пробежала по телу О-ха. Неужели из всех лисиц на свете для
     Камио существует лишь она одна? Неужели она так глубоко запала ему в душу, что он... что он решился умереть за нее? Нет, это невозможно.
     Это не в природе лисьего племени.
     Потом она вспомнила А-хо, погибшего ради ее спасения. А разве она не отдала бы жизнь, если бы это предотвратило смерть ее детенышей? Да, дело зашло слишком далеко. А-лон прав, она вела себя опрометчиво. А Камио, похоже, по-настоящему одурманен. Разумеется, не столько ее красотой и достоинствами, сколько желанием завести подругу. Он вбил себе в голову, что она самая подходящая для него пара. Оба были упрямы, и теперь, того и гляди, случится непоправимое.
     - Мы должны остановить его, А-лон. Во что бы то ни стало.
     - Поздно спохватилась. Он уже далеко. Нам его не догнать. Можешь радоваться, все вышло по-твоему. - С этими словами лис повернулся и направился к своей норе, оставив растерянную и потрясенную О-ха в одиночестве.
     Да, она виновата, корила себя лисица, она нарочно унижала Камио, поддразнивала его, и вот к чему это привело. Но ей и в голову не приходило, что он воспринимает ее слова так серьезно. Оправдываться не к чему. А-лон верно сказал, она поступила низко. Подло. Жажда мести затуманила ей ум, и она послала на гибель лиса, который...
     Который ей, конечно, безразличен, но... Нет, хватит лгать самой себе. Он ей вовсе не безразличен. Совсем не безразличен. Она восхищается им. А как же иначе - он столько вынес и остался приветливым, уравновешенным, доброжелательным зверем. Спору нет, он малость неотесан и манеры у него не самые лучшие. И если он решил ее завоевать, не стоило рваться к своей цели напролом... Но это все ерунда. Особенно сейчас, когда он...
     - Что же делать? - вслух воскликнула лисица.
     И поняла, что выход только один. Поспешить в усадьбу и удержать
     Камио от безрассудной стычки, а если уже поздно - помочь ему, чего бы ей это ни стоило. Решившись, О-ха проворной рысцой двинулась в том направлении, в каком скрылся Камио.
     Меж тем Камио был далеко от усадьбы. Он разыскивал отнюдь не грозного Сейбра, а старого философа А-конкона. Возможно, полагал
     Камио, лисий пророк, которому ведомы все тайны бытия, поможет ему постичь душу лисицы, столь желанной и недостижимой. И если выяснится, что ему не дано понять О-ха, он оставит все попытки завоевать ее расположение и будет проводить дни свои слоняясь по окрестностям и предаваться размышлениям о чем-нибудь более доступном его разумению, например о смысле жизни.И почему только О-ха все время поднимает его на смех, сокрушался
Камио. Неужели она серьезно думает, что лис, хотя бы даже и самый сильный, может сразиться с Сейбром? Одолеть такую собаку - для лиса все равно что для ежа прикончить волка. Исход подобной битвы предрешен. И все же О-ха явно подталкивает его к сумасбродной затее.
     Если бы знать зачем?
     - Ты пришел ко мне с вопросом, на который я не в состоянии дать ответ, - важно изрек А-конкон, когда Камио наконец отыскал его и поделился с ним своими сомнениями. - Одному зверю, будь он даже так прозорлив, как я, никогда не постичь душу другого. Для того чтобы понять друг друга, лисы должны стать двойниками. У них должно совпадать все - и возраст, и жизненный опыт, и... В общем, перечислять можно долго. Но ты, верно, уже осознал: проникнуть в чужую душу невозможно, так же как переселиться в чужую шкуру. Мы все разные и по-разному ведем себя, по-разному встречаем повороты судьбы. Наверное, со стороны наши сходства представляются более важными, чем различия, но поверь - то, что нас разделяет, очевидно, как солнце, и неодолимо, как пропасть. Мы можем пытаться понять друг друга, но попытки эти обречены.
     - Как безнадежно ты смотришь на отношение между лисами, - проронил подавленный Камио.
     - Правда часто бывает безрадостна. Мой тебе совет - прими обет безбрачия. Лично я всю жизнь храню ему верность. Запомни, совокупление - радость для тела, но скверна для души.
     - Если бы все рассуждали подобным образом, род лисиный давно прекратился бы.
     - А ты полагаешь, плодиться и размножаться - священная обязанность каждой лисы? Уверяю тебя, мир будет стоять, даже если род лисий исчезнет бесследно. И без лис по утрам будет вставать солнце, и без лис реки не пересохнут, а дождь будет по-прежнему орошать землю.
     С этим Камио не мог согласиться, но счел за благо не вступать с пророком в спор.
     - По моему мнению, самые чистые, самые благородные существа на свете - змеи, - прервал молчание А-конкон. - Гадюки ближе к земле, чем все остальные живые твари.
     - А черви? - не утерпел Камио.
     А-конкон снисходительно взглянул на него:
     - Кто же принимает всерьез червей? Их и животными-то не назовешь.
     - Ну а кроты? - не унимался Камио.
     - Кроты! - Лис-философ в сердцах даже сплюнул. - К великому бесчестью своего племени, они роются в садах и огородах, в земле, оскверненной людьми. Да и черви тоже, - добавил он. Как видно, эта мысль только что пришла ему в голову. - То ли дело змеи. Они горды и независимы. И потому внушают людям ненависть и страх.
     - К тому же у них есть ядовитые зубы и от их укусов умирают, - вставил Камио.
     А-конкон вновь смерил его долгим взглядом:
     - Да, их укус смертелен. Но змеиный яд лишь защита против той отравы, которой люди пропитали мир. Духи змей скрываются под землей, под водой озер, морей и рек. Змеи сохранили чистоту, отвергнув все попытки людей приручить их, заставить служить себе, подобно собакам и кошкам. Их обитель - это средоточие высокого разума. Духи змей искупают там зло, совершенное здесь, на поверхности земли. Знаешь, почему у змей раздвоенный язык? Это все происки людей: они посадили острую траву в тех местах, где змеи издавна лизали росу. С тех пор змеи держатся от людей в стороне, храня свой дух незапятнанным.
     Заметь, облик всех зверей на земле изменяется с течением лет, лишь змеи остаются прежними. Они унаследуют землю и будут ее властелинами, ибо лишь им удалось уберечься от смрада, распространяемого людьми, чьи машины отравляют воздух и воду, чей омерзительный лай режет уши всех, кто к ним приближается...
     - Я знал одного неплохого человека, - задумчиво произнес Камио.
     - Он, то есть она, это была самка... Так вот, она работала в зоопарке... и она ни разу меня не ударила... И лаяла она так мягко, приятно... знаешь, ее голос вовсе не резал уши. Мне случалось на нее огрызнуться, но она никогда меня не наказывала.
     - Так это она выпустила тебя на свободу?
     - Нет. Но я слыхал, что некоторые служители зоопарка делали так.
     А-конкон испустил горестный вздох и уставился на Камио. Он так сверлил американского лиса глазами, что у того начала кружиться голова.
     - Боюсь, Камио, ты навсегда потерян для моего учения, - наконец бросил лис-философ. - Слишком долго ты жил среди людей, и это не прошло для тебя даром. Я ничем не могу тебе помочь. - Взгляд
     А-конкона остекленел. - Я бессилен спасти и эту обезумевшую лисицу,
     О-ха.
     Камио подскочил как ужаленный:
     - О чем это ты?
     - А? - рассеяно откликнулся А-конкон, который уже блуждал в глубинах собственного сознания и вовсе не хотел возвращаться к действительности.
     - Почему это О-ха обезумела? - заорал Камио во всю глотку. - Ты что, ее видел?
     - Видел. Она отправилась прямиком в пасть смерти. В неумолимую зубастую пасть. - Взгляд А-конкона вновь прояснился. - Как раз перед твоим приходом я встретил ее. Она направлялась в усадьбу, прибежище зла. Я заметил, вокруг нее витают мрачные предчувствия, отчаяние и страх. Думаю, сейчас для нее все кончено... да...
     - Отвались твой облезлый хвост! Почему же ты мне раньше ничего не сказал!
     И, не слушая больше неразборчивого бормотания лиса-философа,
     Камио что было мочи пустился к усадьбе.


     ГЛАВА 14

     Резкий человеческий запах пропитал всю усадьбу насквозь.
     Скрываясь за кустами, О-ха обогнула лужайку перед домом. Аккуратно подстриженные, разбитые на правильные квадраты кусты были невысоки, так что лисице едва удавалось спрятаться за ними. В саду тут и там виднелись каменные фигуры, изображающие людей. Верно, это стражи усадьбы, решила О-ха. Таинственные изваяния были окружены розами и другими садовыми цветами. За домом поблескивал поросший лилиями пруд, через который был перекинут каменный мостик. Некоторые из кустов, особым образом подстриженные, напоминали своими очертаниями животных - петуха, павлина, дельфина. Лисы среди них не оказалось.
     На лужайке, зеленевшей между садом и большими стеклянными дверьми дома, стояло несколько белых стульев. Из дома доносился нестройный гул человеческих голосов. Сейбра было не видно, Камио тоже. Вдруг А-лон все-таки ошибся, мелькнуло в голове у лисицы.
     Может, Камио и думать не думал отомстить за нее грозному риджбеку.О-ха уже собиралась улизнуть, как вдруг стеклянные двери распахнулись и на лужайку выскочили люди. Воздух немедленно наполнился запахом дыма, который некоторые из них выпускали из ноздрей. О-ха сморщила нос. Как и всем диким зверям, запах дыма внушал ей ужас, а запах человеческого пота - отвращение. Она бесшумно припала к земле.
Люди меж тем расселись на стульях и принялись громко перелаиваться. Вскоре к какофонии звуков прибавилось звяканье стаканов. Казалось, все люди разом возымели желание что-то сообщить друг другу, но ни один не хотел прислушаться к лаю другого. До лисицы то и дело доносился тот странный отрывистый звук, который люди, сотрясаясь всем телом, произносят, когда они счастливы и довольны. Она бросила быстрый взгляд на собравшихся на лужайке, но никто из людей не двигался, и слабое зрение лисицы позволяло ей различить лишь расплывчатые разноцветные пятна - среди них преобладали белые. Вдруг, заглушая все человеческие запахи, в ноздри лисицы ударил еще один, знакомый, страшный. Сердце ее бешено заколотилось. Сейбр был где-то здесь. Она почувствовала запах этого пса, запах, который будет помнить до смерти. Похоже, он совсем близко, поняла О-ха. Да, вот же она, огромная голова. Уши насторожены, нос наставлен по ветру. Громадный пес лежал, растянувшись на траве, у ног одного из человечьих самцов. По некоторым несомненным для нее признакам - изменившемуся запаху, движениям пса - О-ха догадалась - Сейбр уже почуял, что в его владения вторгся чужак. Конечно, он был ручным зверем, но ему доводилось охотиться, О-ха это прекрасно помнила. Значит, он обладал неплохим чутьем. По крайней мере неплохим для собаки. Ей придется иметь дело не с изнеженным увальнем, а с убийцей, который не раз упивался чужой кровью. Уж если он почуял запах лисицы, он не оставит этого без внимания. Сейчас наверняка встанет и отправится на разведку, чтобы убедиться в верности своих подозрений или развеять их.
     На мгновение в душе О-ха поднялась волна паники. Но лисица овладела собой, и ужас сменился холодной рассудительностью, которая в минуты опасности всегда приходила на помощь лисам. О-ха быстро оценила ситуацию, прикидывая, как разумнее поступить. У нее есть два выхода - пуститься наутек прежде, чем Сейбр расчует ее как следует и поймет, в какой она стороне, или остаться на месте. Быть может, ветер не подведет ее. Если он больше не донесет ее запаха до врага, она сумеет тихонько отползти. А вот если она вскочит и побежит, ее скорее всего заметит не только Сейбр, но и люди. Они устроят облаву, которая, весьма вероятно, закончится для нее печально. Особенно если у кого-то из людей с собой ружье. Но это вряд ли, успокоила себя
     О-ха. Одежда сидевших на лужайке людей испускала совсем не тот запах, что одежда охотников. Правда, фермеры, О-ха знала это, нередко берут с собой ружья, даже когда не собираются на охоту, а, скажем, работают в поле на своих тракторах. Но хозяева и гости усадьбы фермерам не чета. Эти всегда надевают для охоты особую одежду. Сейчас голоса их звучали совсем не так, как голоса охотников, - тише, спокойнее, никто не вопил и не визжал, не заходился яростным лаем.
     Значит, ружей у них нет. Тогда люди ей не страшны. Интересно, есть здесь еще собаки? Судя по запахам, нет. Да и Сейбр вряд ли стерпел бы присутствие другой собаки. Замечательно. Значит, остается только этот громила.
     Ничего себе "только", тут же осадила себя лисица. Однажды ей удалось от него спастись, но это вовсе не означает, что ей повезет во второй раз. До ограды в глубине сада бежать и бежать. Если пес ее увидит, настигнет в два скачка. Предположим, от неожиданности он немного растеряется. Но все равно на полпути наверняка поймает ее и переломает спину, как давно грозился.
     Пожалуй, лучше всего не двигаться. Только бы ветер ее не подвел.
     Только бы риджбек не почуял. Чтобы успокоиться и сдержать предательский запах страха, О-ха начала мысленно перечислять все известные ей названия трав: толокнянка, шалфей, зверобой, трясунка, овсяница... так до бесконечности. Закончив с травами, она стала припоминать названия диких цветов, потом деревьев. Нервная дрожь, сотрясавшая все ее тело, немного улеглась, но все чувства лисицы были настороже.
     Люди по-прежнему негромко перелаивались, звякали посудой и дребезжали металлом по стеклу. Потом на лужайке началось нечто совершенно непонятное. В землю воткнули несколько палок, и люди принялись по очереди ударять по мячу плоской битой. Сперва О-ха недоумевала, но вскоре смекнула, что это такое. Ей уже случалось наблюдать нечто подобное, и она знала - люди сами не свои до этих забав. Сейбра тоже поглотила игра. Собаки так долго живут бок о бок с людьми, что даже полюбили человеческие игры, - они с удовольствием бегают за подброшенными в воздух палками и мячами. Лисы, конечно, тоже играют, но глупые потехи им ни к чему - играя, они совершенствуют свои охотничьи навыки, ловкость и хитрость.
     Сейбр был явно не прочь погоняться за мячом, но повелительный лай хозяина заставил пса вернуться на место. О-ха тем временем успела отползти назад, к ограде, теперь от собаки ее отделяло еще несколько клумб и рядов кустарника Когда Сейбр встал и принялся бегать, величина пса и скорость, с которой он носился по лужайке, вновь поразили О-ха. Воистину этот Сейбр был среди собак настоящим гигантом.
     Некоторое время до лисицы доносилось лишь шлепанье ударов по мячу и возбужденный человеческий лай. Потом случилось нечто непредвиденное. Из-за угла дома показалась кошка. Крадучись, она направилась прямиком к дрозду, который давно уже сидел забившись под окно. Заметив хищницу, дрозд незамедлительно взмыл в воздух. Тогда кошка с самым равнодушным видом принялась умывать лапки, словно птица ее ничуть не занимала. Закончив с умыванием, она осмотрелась вокруг и увидела О-ха, приникшую к земле за кустами. Шерсть у кошки на загривке встала дыбом, и, брызгая слюной, она громко зашипела на лисицу.
     - Уходи отсюда, - сквозь зубы процедила О-ха. - Я же тебя не трогаю.
     - Cambrioleur! Allez vite! - возопила кошка.
     Лисица и кошка обменялись испепеляющими взглядами, потом кошка встала и направилась к Сейбру. У лисицы перехватило дыхание. Однако кошка надменно прошествовала мимо исполинского пса, не упустив случая зашипеть на него и показать когти. Сейбр и ухом не повел. Эти двое делили кров, и им приходилось мириться с присутствием друг друга, но отношения их, очевидно, были не особенно дружественными.
     О-ха не удивилась, что маленькая фурия так дерзка с огромным риджбеком. Лисице доводилось наблюдать, как кошки, даже меньше этой, отважно приближались к здоровенным собакам и, заехав им по носу когтистой лапой, как ни в чем не бывало удалялись прочь. Ко всем представителям семейства кошачьих, большим и малым, домашним и диким, лисица испытывала невольное уважение. Кошки никогда и никому не покоряются полностью, они при любых обстоятельствах сохраняют независимость и скорее уж используют людей, чем служат им.
     Направление ветра, как назло, изменилось, лисий запах вновь долетел до пса и привел его в замешательство. Он вскинул голову принюхиваясь, повернул ее сначала в одну сторону, потом в другую.
     Что это с ним творится, недоумевала О-ха. Сейбр тем временем вскочил и принялся растерянно вертеть головой туда-сюда, словно никак не мог понять, где же прячется добыча. Хозяин что-то пролаял ему, но на этот раз Сейбр отказался подчиниться приказу. Злобно прищурившись, он рысцой направился к кустам, потом вдруг остановился и бросился в другую сторону, к клумбе.
     Тут только О-ха все поняла. Она тоже ощутила запах другой лисы и догадалась, что за клумбой на той стороне лужайки притаился Камио.
     Сейбр был сбит с толку. Лучшего момента, чтобы бежать, не придумаешь.
     О-ха выскочила из-за кустов и устремилась прямо на лужайку, где суетились играющие. Увидев это, Камио тоже оставил свое укрытие и пустился наутек.
     - Давай, жми во все лопатки! - крикнул он на бегу. - Держись поближе к людям! Мы его запутаем!
     - Без советов обойдусь, - лязгнула зубами О-ха.
     Она врезалась в самую гущу играющих, которые встретили ее появление пронзительным лаем и визгами. Некоторые были так ошарашены, что застыли на месте, другие вертели головами, высматривая, чем бы швырнуть в О-ха.
     Какой-то человек в белом запустил в лисицу битой, пролетевшей на волосок от ее головы. О-ха увернулась и прошмыгнула у человека между ногами. Удар сапогом пришелся ей в бок, но она устояла и даже не замедлила своего бега. Бросив взгляд назад, она увидела, что пес почти наступает ей на хвост. Он оскалился, обнажив устрашающие зубы и красные десны, а глаза его сверкали злобой. Он не проронил ни звука, но О-ха без слов знала, как он намерен с ней поступить
     Внезапно из-за кустов вылетел Камио. Риджбек, растерявшись, сделал прыжок в его сторону. Потом он опять устремился за О-ха и заметался между лисами, не в состоянии выбрать себе жертву
     Вдруг небо потемнело, словно наступило солнечное затмение.
     Сверху доносились клекот и курлыканье. Люди на мгновение стихли.
     Даже лисы, несмотря на то что им угрожала смертельная опасность, не удержались и задрали головы. Шум все усиливался, небо постепенно затягивала непроницаемая темная пелена - то была огромная стая диких гусей. Пес, живший в южных странах и не видавший там ничего подобного, слишком долго смотрел на птиц. Лисы, воспользовавшись моментом, прибавили скорости и почти одновременно добежали до ограды. Наконец Сейбр опомнился, в несколько скачков нагнал лис, но так и не мог решить. кого же из них схватить первым. В результате он остановил свой выбор на Камио, который был к нему чуть ближе. Но американский лис проворно вскочил на одну из ветвей дуба, росшего в футе от ограды, оттуда он перебрался на стену и, ловко балансируя на краю, побежал, уводя преследователя прочь от О-ха. Пес изрыгал проклятия и угрозы, но он и сам понимал, что добыча ускользнула от него. Пока Сейбр несся под стеной вслед за Камио, О-ха вскарабкалась на стену и соскочила по другую сторону. Не теряя времени, она во весь опор бросилась прочь. Лишь у стройки она остановилась, чтобы дождаться Камио.
     Явившись, лис незамедлительно принялся ее отчитывать.
     - Объясни, зачем тебя понесло в усадьбу? - закричал он. - Жить надоело?
     - Тебя самого-то зачем туда понесло?
     - Как зачем? Еще спрашивает! Тебя спасать.
     - Напрасно беспокоился. Я вполне могу сама о себе позаботиться и не нуждаюсь... - О-ха запнулась. - Но, я... Мне сказали... что ты пошел в усадьбу драться с Сейбром.
     - Да что я, сбрендил, что ли? Я тихо-мирно беседовал со стариной
     А-конконом, и вдруг он заявил, что видел тебя на дороге в усадьбу.
     Ну я сразу смекнул: ты сама решила свести счеты с этим псом.
     Безумная идея, должен тебе сказать. Ты, видно, успела позабыть, что это за чудовище. Ни одной лисе в мире не справиться с этой злобной громадиной. Соваться к нему в пасть - это ж надо ума лишиться.
     О-ха фыркнула:
     - Это верно, надо было ума лишиться, чтобы вообразить - ты хочешь отомстить за меня. Хорошо еще, гуси нас выручили.
     - Я? Отомстить? - разошелся еще пуще Камио. - Нет, ты точно с ума сошла. Когда в следующий раз придумаешь что-нибудь в этом роде, ступай прямиком к пруду и сунь голову в воду. Может, все глупости оттуда вымоет. Надо же, решила, что я...Камио еще долго продолжал бы в том духе, но терпение О-ха иссякло. Она повернулась и направилась в сторону леса.
  А высоко в небе гуси, тысячи гусей, перекликались на своем языке, а крылья их с шумом рассекали воздух. Каждую осень они прилетали с севера, чтобы провести холодные месяцы в заболоченных равнинах, раскинувшихся в устье реки. К счастью О-ха и Камио, в этом году они прилетели необычайно рано, - как правило, они появлялись на болотах перед самым наступлением зимы. Увидев знакомые места, гуси поняли, что долгое странствие подходит к концу, их стройные косяки смешались, и они закрыли небо, словно тучи.
     Поднявшись на вершину холма, О-ха наблюдала, как крупные птицы опускаются на илистый берег реки. Стая все время была в движении, гуси без умолку переговаривались, и то один, то другой, вытянув голову на длинной шее, высматривал приятеля или родственника, с которым не виделся с начала перелета.
     - Не знаете, как такой-то, долетел? - должно быть, спрашивали гуси. - Я говорил с ним, когда мы пускались в путь, но с тех пор, как возглавил стаю, потерял из виду! О, вот и он! Жив-здоров!
     Привет, старина!
     Крылья гусей устали, натруженные мускулы ломило, но сердца птиц были охвачены радостью. Не всем удалось добраться до теплых краев.
     Погибло немало больных, увечных и старых, а некоторые утратили присутствие духа и сложили крылья над пучиной океана. Отставшие все еще подлетали по двое и по трое. Долгие, долгие часы, а то и дни летели они над океаном, большими клиньями или маленькими стайками, летели, подбадривая друг друга:
     - Давай, давай, приятель, осталось лишь несколько взмахов крыла.
     Соберись с силами. Земля совсем близко.
     - Ты - твердишь - это - давным-давно...
     - Твердил и буду твердить. Мы почти у цели. Почти. Я вижу берег.
     Честное слово. Взгляни, взгляни. Только не вниз - внизу вода.
     - Вода - вода - без конца - вода - волны - пена - смерть. Я так устал... так устал... Крылья... не слушаются... я так устал...
     - Прекрати ныть. Смотри вперед. Видишь, там на горизонте, темная полоска. Это земля.
     - Туча. Это туча.
     - Нет, земля. Я уже вижу прибрежные скалы. А вон и птицы.
     Посмотри, посмотри, разве это морские птицы? Мы у цели. Мы долетели.
     - Земля? Правда земля?
     - Да, да! Она выступает из тумана. Забудь про океан. Забудь о воде, думай только о земле. О благодатной земле. Там нас ждет радость. Там нас ждет отдых. Думай об этом. - Мы долетели, долетели!
     - испускал радостный клич гусь-оптимист. - Все трудности позади. Я же говорил!
     - Может, и долетели, - бормотал мрачно настроенный гусь. - На радость здешним лисам. Им теперь будет чем перекусить.
     О-ха долго смотрела на гусей. Да, выдержать такой путь не легко, думала она, тут требуется много сил, и телесных, и духовных. А главное, зачем это испытание? Почему бы птицам не остаться у себя, на родине? Ну а если зимы там слишком суровые, что им мешает навсегда поселиться в здешних краях? Но у гусей, как видно, свои соображения на этот счет. Неведомые всем остальным причины влекут их в путь. Наверное, огромные птицы жить не могут без риска и крылья их требуют полета. Кто только их разберет, этих гусей?
     Потом мысли лисицы вернулись к Камио. Что ни говори, он спас ей жизнь, а она даже не удосужилась его поблагодарить. Язык не повернулся. И почему только этот Камио так затрудняет ей жизнь?
     Кто только их разберет, этих лисов?
     О-ха возвратилась в барсучий городок, в свою спальню, не забыв проделать перед выходом все предписанные лисьими традициями ритуалы.
     Она как следует отдохнула, а ночью, при свете луны, отправилась на ферму и стащила цыпленка. Хваткий крепко спал, и лисица надеялась, что бедолаге-сторожу хорошенько достанется, когда люди обнаружат пропажу. У себя в спальне она дочиста обглодала цыплячьи кости, а перья разбросала по полу. Там уже и так хватало всякого хлама, и
     Гар, зайдя к ней, недовольно воскликнул:
     - Ну и грязища у тебя! Неужели тебе самой не противно?
     О-ха удивленно огляделась вокруг, словно в первый раз заметила кучи объедков и прочей дряни:
     - Да, не очень чисто. Боюсь, мы, лисы, не умеем наводить порядок.
     - Да уж, - проворчал Гар. - А это что? Уже успела прикончить одного из гусей, что прилетели сегодня? Проворна!
     - Вот еще! - Ответ прозвучал более резко, чем хотелось О-ха. -
     Нет, Гар, это не гусь. Я больше никогда не буду трогать гусей.
     Барсук выгнул спину и бросил на нее недоуменный взгляд, не требуя, однако, никаких объяснений. Должно быть, про себя он озадаченно бурчал: "Кто только их разберет, этих лисиц?"
     Оскорбление, страшное оскорбление! Если бы Сейбр, подобно людям, умел плакать от досады и унижения, он, конечно, ревел бы в два ручья. Однажды этой лисице уже удалось опозорить его, ускользнуть из-под самого его носа, но во второй раз... Нет, это слишком! Эта тварь опять его перехитрила. Похоже, ей понравилось над ним издеваться! Зачем, спрашивается, она явилась в усадьбу? Всякому ясно. Решила поднять его на смех. Выставить на позор перед людьми.
     Ничего, он вырвется из-за ограды, и тогда посмотрим. Во что бы то ни стало он отыщет эту лисицу и ее приятеля-мерзавца. Они отплатят ему за тот стыд, который он испытал, вернувшись к хозяину ни с чем.
     Все люди-самцы, гостившие в усадьбе, смеялись над его хозяином, хозяином пса-недотепы! Он, Сейбр, прекрасно уловил злорадные нотки в их лае. А хозяин в свою очередь задал трепку неудачливому охотнику.
     Сейбр вынес наказание стоически. Он знал: хозяйская палка заслуженно прогулялась по его спине. Да, своей нерасторопностью он запятнал позором не только себя, но и хозяина. Но ничего, час мести близок.
     Сейбр будет рыскать по улицам города, по полям и лесам, пока не отыщет ее, проклятую лисицу. Некоторые из его знакомых собак, заходивших в усадьбу с визитом, свободно разгуливали по городу и окрестностям. От них он узнал имя обидчицы. О-ха, так звали эту гнусную тварь.
     Сейбр прохаживался туда-сюда вдоль ограды, высматривая, нет ли где лазейки. Наконец он обнаружил место, где известка, покарябанная его когтями, выкрошилась из щели между кирпичами. Сейбр поскреб стену лапой. Известка отваливалась легко, как пыль.Со стороны дома раздался человеческий лай. Хозяин. Придется идти на зов. Но он вернется сюда и будет трудиться, пока не проделает брешь, пообещал себе Сейбр. Оказавшись за стеной, он отправится на поиски О-ха, и не будь он риджбек, если череп лисицы не хрустнет в его зубах. Он готов проискать ее всю осень, всю зиму. Главное, познать наконец вкус ее крови! Подчинившись людям, собаки приняли на себя целый град насмешек от своих диких собратьев. Сейбр признавал - многие из собачьего племени действительно изнежились от беззаботной домашней жизни, разучились выслеживать, ловить, убивать. Но он не из числа этих жалких выродков! И он не простит лисице насмешек. Шакалы и гиены в той стране, где он жил прежде, знали, что с ним шутки плохи. Он докажет, что собаки - это тоже звери. Разделив кров с людьми, они не перестали быть охотниками, не утратили своего достоинства.
   Сейбр гордился своими славными предками, чем отличался от многих современных собак. Как истинный аристократ, он кичился своим происхождением, семьей, родом. Среди собак подобная гордость не находила сочувствия - многие считали Сейбра осколком прошлого и полагали, что старый колонист напрасно цепляется за отжившее. Но
     Сейбр не видел причин отказываться от традиций, позабытых слабыми и безвольными.
     Он чтил предание о "золотом веке" собачьей истории: в те благословенные времена между людьми и собаками царило полное единение. Во время трапез собаки лежали под столами и получали куски из рук своих хозяев. Вместе собаки и люди отправлялись в леса и поля охотиться на волков и вепрей.
     О, Сейбр всей душой мечтал, чтобы вернулась та пора, когда люди не баловали, не ласкали своих собак, но уважали и ценили их как охотников и добытчиков. На родине, в жаркой южной стране, где водились еще львы и тигры, он видел живых свидетелей лучших собачьих дней. Стаи бродячих псов носились там по улицам городов и бескрайним диким прериям. Хозяева за ненадобностью бросили их на произвол судьбы. То были благородные псы из достойных семей, и они не унижались до попрошайничества, хотя обстоятельства и толкали их к этому. К чести собак, они не только добывали себе пропитание, но и продолжали свой род.
     Нет, Сейбр не допустит, чтобы столь ничтожное создание, как лисица, оставила его в дураках. Он всегда служил другим собакам образцом для подражания, гордости своим высоким предназначением. Не ему садиться в лужу перед дикой тварью. Ведь он - истинное украшение собачьего племени. Сильный, благородный, чистый духом, беспощадный, отважный, он внушает благоговение и восторг, он недоступен хуле и насмешникам. И он поквитается с этой лисицей.


     Часть четвертая

     НЕИЗБЫВНЫЙ СТРАХ

     ГЛАВА 15

     Наступила пора Завывая. Холодный зимний ветер кружил по улицам нового города, петляя в аллеях, залетая во дворы, огибая площади. В городе еще оставалось много недостроенных домов, но некоторые были уже отделаны и украшены. Шикарные здания в центре так и сверкали, а главную площадь и прилегающие к ней улицы уже успели вымостить булыжником. На улицах появились водосточные желоба, в которых утоляли жажду птицы, да и забредшие в город лисы тоже. Что же касается людей, обитателей города, то, по мнению животных, их щедрость заслуживала всяческих похвал. Они оставляли в садах блюдечки с молоком и накрошенным хлебом, предназначенные для ежей, - те, правда, предпочитали украдкой лакомиться кошачьей едой. Птицы на легких харчах совсем разжирели и обленились. К сожалению, лишь немногие люди заботились о том, чтобы подкормить лис, да и сами рыжие призраки избегали человеческих глаз. И все же некоторые из них выкопали себе норы прямо в городе, во дворах и в садах, подчас всего в нескольких футах от людского жилья. Одна из лисиц дошла до того, что устроилась в кладовой дома, хозяева которого, кстати, держали кошку и пса. Но увалень спаниель, хотя вечно сновал туда-сюда, не причинял непрошеной гостье беспокойства. Лазейку, придуманную хозяевами для кошки, лисица использовала для того, чтобы в любое время беспрепятственно входить и выходить из дома. Хозяева, разумеется, заметили свою необычную соседку, но по причинам, известным им одним, мирились с ее присутствием.
     Лес Трех Ветров действительно был прорежен и прочищен, и южная его часть превратилась в парк с прямыми аллеями и асфальтовыми дорожками, где чинно прогуливались горожане и резвились дети. Среди лесных деревьев появились экзотические растения и цветы, посаженные людьми, а зверям и птицам вновь пришлось потесниться. Посреди парка вырыли пруд и выпустили лебедей, диковинных белоснежных птиц, которых никто из старых жителей леса прежде в глаза не видел.
     К счастью, правление парка решило сохранить в нем несколько островков дикой природы, и барсучий городок оказался в одном из таких заповедных уголков. Однако звери теперь почти полностью лишились возможности охотиться. На месте бывших охотничьих угодий, с их большими и малыми звериными тропами, раскинулась ж и в о п ы р к а. Для того чтобы добыть еду, О-ха приходилось спускаться на городские улицы, где жил теперь Камио. Он знал, где стоят полные мусора бачки, где в определенные дни появляются полиэтиленовые пакеты, доверху набитые отбросами. Под мудрым руководством Камио лисица быстро постигла науку потребления людских объедков. Другим животным повезло меньше: непривычные к городской жизни, они не решались на подобный промысел. Многие из них голодали.
     Камио утверждал, что приспособиться к городской жизни нетрудно.
     Но он не учел, что маленький городок не в состоянии прокормить такое количество диких животных, которые в большинстве своем не обладали необходимыми навыками. Прежде чем зародившееся поселение станет богатым и процветающим, пройдет немало времени. Скорее всего следующему поколению зверей жизнь в городе действительно покажется легкой, ведь к той поре их станет намного меньше и пищи будет хватать на всех. Но пока растерявшимся в непривычных условиях лесным обитателям приходилось туго.
     О-ха по-прежнему держалась с Камио отчужденно и холодновато, но сердце лисицы постепенно оттаивало. Как-то вечером они бок о бок трусили по городским улицам, пересекая пятна света, бросаемые фонарями, и беседовали об истории лисиного племени, которой обоих учили в детстве.
     - Неужели ты никогда не слыхал про А-О? - спросила лисица, когда они обогнули площадь и приблизились к заветному мусорному бачку, выставленному у задней двери ресторана.
     - Да нет, слыхал. Просто я не знал, что он, этот ваш А-О, является родоначальником всех лис на земле. Меня учили, что первую лису, пришедшую в мир, звали Менксито. Он, кстати, тоже был самцом и самкой одновременно. Так что это почти одно и то же.
     - Вовсе не одно и то же. Тебя учили неправильно. На самом деле
     А-О...
     - Да в чем тут разница, подумай сама. Просто твою первую лису иначе звали. Это же неважно. Зачем цепляться за догму?
     - Насколько я знаю, доги - это порода собак, и они здесь совершенно ни при чем, - брякнула О-ха. Она, разумеется, прекрасно поняла Камио, но не желала признавать его правоту.
     Лис внезапно обернулся и вперил в нее пристальный взгляд.
     - Когда же мы с тобой поселимся в одной норе? - выпалил он.
     - О чем это ты?
     - Сама знаешь о чем. Я хочу, чтобы мы с тобой жили вместе, завели детенышей. Близится пора любви. Кого же ты ждешь? Может,
     А-магира?
     Лисица презрительно фыркнула:
     - Издеваешься? Глаза бы мои не видели этого отвратного старикана. Но это вовсе не значит, что я сплю и вижу, как бы стать твоей подругой.
     - Да, на это не похоже. Ты и говоришь-то со мной сквозь зубы.
     Значит, я тебе совсем не нравлюсь?
     О-ха потупилась:
     - Нет, отчего же. Нравишься. - Но мы с тобой слишком разные.
     Воспитывались по-разному. И я... я не знаю.
     - Чего тут знать? Ты лисица, я лис. Скоро наступит время спариваться. Я говорил тебе, у меня была подруга, но она далеко, и мы с ней больше не увидимся. Если она жива, наверняка нашла себе другого. Из всех здешних лисиц мне по душе только одна - ты. И я хочу быть с тобой.
     - Не все наши желания исполняются.
     - Конечно. Поэтому я и прошу тебя дать ответ. Если я тебе не нужен, быть может, другая лисица...
     - Другая? - огрызнулась до глубины души задетая О-ха. - Тогда не теряй время, отправляйся к этой своей другой...
     - Другая с тобой не сравнится. По-моему, мы с тобой отлично подходим друг другу. Поверь, на меня можно положиться. Я не из тех, кто бросает жену с детенышами на произвол судьбы. И как только мне убедить тебя в этом?
     - А если... если я стану твоей подругой, то это уж на всю жизнь.
     Однажды я потеряла детенышей, потому что муж мой погиб и некому было приносить мне еду, пока я согревала лисят. Пережить такое горе во второй раз мне не по силам.Глаза лиса вдруг вспыхнули, и О-ха невольно ощутила прилив теплого чувства к нему.
- Послушай, - произнес он. - Я уважаю твою память об А-хо. Но он умер, и с этим ничего не поделаешь. Уверен, он был замечательным лисом, лучшим лисом на свете. Другого ты бы не выбрала.
     - От скромности ты не умрешь, - усмехнулась О-ха- - Значит, по-твоему, я и тебя выбрала, потому что ты лучший лис на свете?
     Камио ошарашенно уставился на нее. Мгновение спустя он уже выплясывал вокруг фонарного столба, без умолку восклицая:
     - Правда? Ты не шутишь? Ты согласна?
     - Согласна. Только смотри не подведи меня.
     - Я! Подвести тебя! Да ни за что на свете! Я буду заботиться о тебе до конца дней своих. Скорее ветры перестанут дуть и реки пересохнут, чем я оставлю тебя. Ну, теперь нам надо подумать о хорошей норе. От барсуков ты уйдешь. То место, где я живу сейчас, нам вряд ли подойдет. Я, видишь ли, устроился пока на крыше гаража, а запахи там... В общем, тебе ни к чему дышать такой вонью. А лисятам тем более. Им нужен чистый, свежий воздух, деревья, трава и все такое... Я тут присмотрел местечко на окраине... как вы это называете... ж и в о п ы р к и. Там, за усадьбой, есть дом - он не из новых, сразу видно, давно стоит. Вокруг фруктовый сад, совершенно заброшенный. В доме живет один только человек, самка, совсем старая, в саду и не показывается. В глубине сада есть сарай, - по-моему, под ним вполне можно поселиться. Как ты на это смотришь?
     - Звучит заманчиво.
     - Я долго выбирал, приглядывался. В таком важном деле спешить не годится.
     - Но сначала я должна сама взглянуть на этот твой сарай.
     - Так пошли прямо сейчас.
     Прежде чем отправиться на окраину, они пошарили в мусорном бачке, как и обычно нашли там немало съестного и наелись до отвалу.
     Потом Камио отвел О-ха в облюбованный сад. Лисица с первого взгляда узнала это место, и сердце у нее защемило. Именно в этом саду, в сарае около приусадебной сторожки, она потеряла своих первых детенышей. Но она решила, что Камио говорить об этом незачем, и объявила, что ей здесь очень нравится. С тех пор как она родила лисят в заброшенном сарае, многое изменилось. Теперь город вплотную подступал к старому фруктовому саду. Близость усадьбы, обиталища
     Сейбра, внушала лисице опасения, но Камио подвел ее к ограде, чтобы она своими глазами убедилась - Сейбр, грозный страж усадьбы, был одновременно и ее пленником, запертым за высокой кирпичной стеной.
     Мало-помалу О-ха согласилась со всеми доводами лиса.
     Жизнь вновь манила ее радостями. Углубление под сараем в самом деле могло стать превосходной норой. Деревья в саду, хоть и старые, и неухоженные, все еще плодоносили, обещая побаловать лис фруктами.
     Наверняка осенью яблоки, груши и сливы ковром покроют землю. О-ха не могла не оценить этого.
     На следующий день она в последний раз зашла в барсучий городок.
     Гар был не в лучшем расположении духа, но, услыхав, что лисица уходит навсегда, простился с ней тепло и сердечно:
     - Ха, лисичка. Уходишь. Что ж, так и должно было случиться. Я буду по тебе скучать. Нам с тобой случалось славно поболтать, правда? Значит, решила завести маленьких пушистых лисенышей? Хорошее дело! Потом приводи их сюда, покажи старому барсуку. Очень хорошее дело!
     И он, переваливаясь, направился в собственную спальню. О-ха не была там с тех пор, как впервые пришла в барсучий городок в поисках приюта. Гар очень ревниво оберегал свой покой и независимость, и, хотя они с О-ха провели немало часов за разговором, этот замкнутый, мрачноватый зверь по-прежнему остался для нее загадкой. Как бы то ни было, покидая барсучий городок, она жалела лишь о разлуке с Гаром.
     Барсуки вечно болтали друг с другом, громко фыркали и порой так досаждали О-ха, что она еле сдерживалась, чтобы не прикрикнуть на них. Но теперь все неприятности остались позади. Перед лисицей открывалась новая жизнь.
     Вернувшись в сад, она прежде всего освятила новое жилище, проделала внутри норы и перед входом все обряды, предписанные традициями и обычаями. Изумленный Камио вытаращив глаза наблюдал, как О-ха предается ритуальным пляскам и скачкам, чертит на земле спирали и квадраты и распевает магические заклинания. Недоумение лиса вскоре сменилось скукой, он попытался положить представлению конец, но О-ха бросила на него испепелявший взгляд, и у Камио язык прилип к нёбу.
     - Все в порядке? Теперь призраки врагов и духи деревьев не причинят нам зла? - не без иронии осведомился Камио, когда ритуальное действо наконец завершилось.
     - Не упоминай о духах деревьев, когда в том нет нужды! - отрезала О-ха и отправилась к ограде, чтобы оставить там свои метки.
     День выдался хлопотный, оба устали и наконец улеглись в новой норе, прижавшись друг к другу.
     - Ты должен сменить имя, - сонно пробормотала лисица. - Теперь тебя будут звать А-хо.
     С Камио мигом соскочила дрема.
     - Вот еще! - возмутился он. - Зачем это? А-хо - твой первый муж, и он умер. А меня, как тебе известно, зовут Камио
     - Такова традиция. Имя лиса в зеркальном отражении повторяет имя его подруги, и если меня зовут О-ха...
     - Дурацкая традиция. Мне она не указ. Придумали тоже! То-то я удивлялся, что у всех парочек здесь зеркальные имена. Нет, нам с тобой это ни к чему. Я менять имя не собираюсь.
     - Так значит, ты хочешь, чтобы я изменила свое?
     - Вовсе нет. Пусть каждый остается при своем имени. Не вижу смысла что-то менять.
     - Но как другие лисицы узнают, что ты мой муж?
     - Да наплевать на них. Пусть думают, что им заблагорассудится.
     Какое нам дело до других лисиц и лисов? Главное, ты знаешь, что я твой, я знаю - ты моя. Зачем сообщать всему миру о том, что у нас на сердце? Я понимаю, ты стоишь за традиции горой, и мне вовсе не хочется тебя расстраивать, но от всех этих пустых условностей с ума можно сойти. По-моему, ни к чему, чтобы отжившие традиции забирали над нами власть. Таково мое мнение, и надеюсь, ты будешь с ним считаться.
     О-ха поднялась и решительно направилась к выходу.
     - Теперь я вижу, что ошиблась, - обернувшись, бросила она. - Мы с тобой слишком разные.
     - Постой! Неужели из-за какой-то ерунды...
     - Если для тебя это действительно ерунда, почему не сделать по-моему? В конце концов, я родилась в этой стране, а ты приехал неведомо откуда. Значит, ты должен уважать наши обычаи, а не внедрять здесь свои.Камио, обиженный и раздосадованный, сел скрестив передние лапы.
  - А-хо, А-хо, - бормотал он себе под нос. - Ни в жизнь мне не привыкнуть к этому имени. Я - Камио, а А-хо - это кто-то другой.
     Если я сменю имя, сам себе стану чужим. Меня окликнут, а я и ухом не поведу, заговорят об А-хо, а мне и невдомек, что речь идет обо мне.
     Нет, я не хочу впускать в себя дух другого лиса. - Он взглянул в глаза О-ха, посверкивающие в темноте. - Ты знаешь, я - это я, не
     А-хо. И ты не заставишь меня превратиться в него. Я Камио, лис из далекой страны. А А-хо мертв и сейчас разгуливает по Дальнему Лесу.
     Пожалуй, в его словах много правды, признала про себя О-ха. Она все еще думает об А-хо. И сейчас, в полумраке, всякий раз невольно удивляется, услышав голос Камио, а не голос первого мужа. Ей так и не удалось совладать с тоской по А-хо, но, если она не опомнится, воспоминания разрушат ее настоящее.
     - Прекратим спорить. Я согласна. Ты - это ты, а не А-хо. Я буду звать тебя А-камио.
     - Нет, так тоже не годится. Меня зовут Камио, и не иначе.
     Впрочем, если хочешь, возьми себя имя О-комиа.
     - Спасибо за одолжение. Только этого не хватало. Получается, мы с тобой делим нору, собираемся завести детенышей, но в глазах всего мира мы друг другу чужие. Что ж, если ты считаешь, так лучше, - будь по-твоему. В самом деле, имена - это одно, чувства - другое. Правда, я никогда не слыхала, чтобы лис отказывался изменить имя. Меня с детства приучали чтить законы и обычаи, и, конечно, мне не так просто объявить их ерундой. Если А-конкон узнает, что мы нарушили древний обычай, его удар хватит. Знаю, ты считаешь, я свихнулась на традициях, - вот погоди, встретишься с А-конконом, он тебе мозги вправит. Ну да ладно. Нам обоим надо отдохнуть.
     Камио был только рад прекратить неприятный разговор. И они опять улеглись, соприкасаясь телами.
     Наступила пора любви, и О-ха, к немалому своему удивлению, обнаружила, что не только А-хо способен доставить ей наслаждение.
     Камио оказался на редкость чутким, внимательным и нежным. Он так ласково покусывал ее за бок, зарываясь носом в мех, что возбуждение охватило ее задолго перед совокуплением, которое в конечном счете длится всего несколько секунд. Мех О-ха так наэлектризовался, что, когда они с Камио терлись друг о друга, между ними пробегали искры.
     Страсть переполняла лисицу, и пару раз она куснула Камио - охватившее ее чувство требовало выхода. Он испустил стон и прошептал, что в такие мгновения хочет ее еще сильнее.
     Когда все было кончено, Камио три раза отрывисто тявкнул, потом взвизгнул, и в голове у О-ха пронеслось: кое-что на свете всегда остается неизменным. Довольные, ублаготворенные, они долго лежали, прижимаясь друг к другу и наслаждаясь своей близостью.
     В мир пришла зима. Трава, посеребренная морозом, скрипела под лапами, и, вернувшись в нору с охоты, лисы долго возились, выкусывая лед, намерзший между когтей. Все вокруг покрылось хрупкой ледяной коркой, окна сарая мороз расписал диковинными узорами, напоминающими листья папоротника. Затвердевшую землю теперь невозможно было раскопать, и лисам приходилось обходиться без червей и улиток.
     Насекомые исчезли, словно их никогда и не было. Найти воду тоже стало нелегко.
     О-ха настойчиво обучала Камио обрядам, сопровождающим выход из норы и возвращение в нее. Глупо считать вздором ритуалы, которые обеспечивают безопасность жилища, утверждала лисица. Конечно, для того, чтобы проделать все должным образом, требуется время и терпение, но, когда дело идет о сохранности норы, нечего лениться.
     Камио хотелось угодить подруге, и он стал прилежным учеником. К тому же лис и сам понимал: их будущим детенышам необходимо надежное убежище, ведь в случае необходимости беспомощные лисята не смогут спастись бегством.
     Однажды ночью Камио отправился на промысел, но вскоре вернулся без добычи. По его встревоженному взгляду О-ха мгновенно поняла - что-то случилось.
     - В чем дело? - вскинулась она. - Говори скорее, не тяни!
     - Ты только не волнуйся, - ответил он. - Но нам нужно побыстрее уносить отсюда лапы. Кругом полно людей, и у всех ружья. Они повсюду, и в городе, и в окрестностях. Убивают все живое, и лис - в первую очередь.
     Сердце лисицы сжалось.
     - Но почему, почему?
     - Да все А-конкон, гори он ярким пламенем, - с чувством ругнулся
     Камио.
     - А-конкон? Что он мог натворить?
     - Пошли быстрее. Нам надо найти безопасное место, где детеныши...
     - Ты не ответил. Что сделал А-конкон?
     - Он, видно, на старости лет окончательно спятил. Додумался совершить рванц на главной городской площади. На глазах дюжины людей вспорол себе брюхо и выпустил кишки. Ясно, людям невдомек, в чем тут дело, - да и откуда им знать лисьи обряды. Он-то совершил это в знак протеста против людского вторжения. Слыхала, наверное, как он хныкал: мы, мол, лисы, теперь обречены влачить жалкое существование.
     Мне, ей-ей, плешь проел своими сетованиями. Вечно твердил: пришло время напомнить о забытых традициях! Вот и напомнил, на наши головы!
     - Но почему люди так рассердились? Почему решили убить всех лис?
     - Почему? Перепугались до смерти, вот почему. Как только А-лон рассказал мне, какую штучку выкинул А-конкон, я сразу все понял.
     Хуже нет, когда людей охватывает страх. Они лишаются рассудка и несут с собой смерть. Сейчас они боятся за своих детенышей - сама знаешь, что такое детеныши...
     - Ты трещишь без умолку, но до сих пор толком не объяснил...
     - Разве? Пришел Призрак, что имеет тысячи имен. Люди увидали
     Белый Лик Ужаса. Решили, что в голову А-конкону ударила Ядовитая
     Пена - проще говоря, что он взбесился.
     Снаружи уже доносились выстрелы и отрывистый людской лай. Топот множества шагов сотрясал улицы. Все звуки были полны страхом - не обычным страхом, а леденящим ужасом пред смертельным безумием, что передается через укусы собак и лис.
     - Они убивают не только лис, бродячих собак тоже, - добавилКамио. - Собак, кошек, всех...
- Но... - Лисица запнулась, чувствуя, как из глубин ее сознания поднимается Неизбывный Страх, унаследованный от предков, жестокий, мучительный, бесконечный страх. - Но раньше такого никогда не случалось... никогда.
     - У себя на родине я видел кошмары вроде этого. Сейчас никакого бешенства нет, это все людские выдумки. Но люди боятся, и этого достаточно. Теперь они будут убивать, пока не уничтожат все живое.
     Или пока к ним не вернется рассудок. Идем, больше нельзя терять времени. Хорошо хоть, они обходятся без собак - опасаются, что бешеные лисы перекусают псов и потом им придется пристрелить своих любимцев. Идем же скорее.
     Вслед за Камио О-ха послушно направилась к выходу. Она даже не стала протестовать, когда лис пренебрег ритуалами.


     ГЛАВА 16

     Лисьи духи, пришедшие из Первобытной Тьмы, духи, от которых в мире нет тайн, знали, что со времен избиения младенцев при царе
     Ироде на улицы не выходило столько людей, жаждущих убивать. Неясные тени метались по земле и по стенам, вспышки выстрелов разрезали ночной мрак, грохот взрывал тишину. Напрасно жертвы пытались скрыться средь снежных пустошей - погоня настигала их. Вскрики, полные ужаса, и громкие, возбужденные голоса сливались в один нестройный хор, а потом наступало молчание, мертвое молчание. Запах смерти проникал повсюду, и все, что дышало и двигалось, оцепенело в ожидании неминуемого конца. Кровь орошала снег горячим красным дождем, и казалось, сама земля сжалась в испуге.
     Лисьи духи знали также, что не только жертвы, но и убийцы одержимы Неизбывным Страхом, что преследователи считают себя преследуемыми, что волна безумия в очередной раз захлестнула мир. Не в силах понять, что породило подобный кошмар, обреченные звери тщетно пытались скрыться в сквозных зарослях голых, окоченевших деревьев. Обитатели нор по берегам рек и ручьев трепетали, вообразив, что настал конец света, и самые робкие из них умирали, сраженные ужасом.
     Для того чтобы вырваться из охваченной паникой ж и в о п ы р к и, О-ха и Камио пришлось пойти на риск и пробраться по городским улицам к окраине. За каждым поворотом могла скрываться смертельная ловушка. На углах лис подкарауливали охотники, мимо пролетали машины, набитые вооруженными людьми. В городе Камио чувствовал себя увереннее, чем О-ха, и указывал путь подруге.
     Подчиняясь инстинкту, лис старался держаться ближе к красным кирпичным стенам, на фоне которых их рыжие шубы были не так заметны.
     Проскользнув по улицам, лисы скрылись в темноте аллей и устремились прочь из города, перепрыгивая через изгороди, взбираясь на крыши невысоких гаражей и сараев. К счастью, люди, отправившись на бойню, оставили без всякой охраны собственные дворы и сады: убедившись, что там не скрываются животные, люди решили, что те уж больше не приблизятся к их домам. Предательский снег хранил следы лис, и они понимали - необходимо вырваться из города прежде, чем рассветет.
     Когда людской запах и скрип сапог приближались к ним, Камио и
     О-ха торопливо прятались в мусорном бачке, в сарае, за грудой разбитых цветочных горшков, под машиной. Особенно надежными считались убежища, куда можно было проникнуть через небольшое отверстие. Камио было известно, что люди неверно представляют себе размеры лис, - по их мнению, лиса ростом со среднюю собаку, тогда как она чуть больше кошки. Лисы способны протиснуться в дыру, в которую не пролезет человеческая рука. Однажды пара сапог проскрипела по снегу перед самыми носами затаивших дыхание беглецов.
     Оказавшись на краю города, там, где еще шла стройка, О-ха и
     Камио обнаружили канализационный люк, юркнули в него и двинулись дальше по трубам. Даже под землей доносились раскаты выстрелов и грохот человеческих шагов по мостовой. Трубы кишмя кишели животными, в основном мелкими зверюшками. Их всех сотрясала дрожь, парализованные испугом, они не могли двинуться с места при приближении лис. Но Камио и О-ха не обращали на них внимания - сейчас им было не до охоты.
     - Давай останемся здесь, - предложила О-ха.
     - Нет, не стоит, - возразил Камио. - В трубах долго не просидишь, придется выбираться наверх. Тут они нас и подкараулят. Я точно знаю - они не утихомирятся ни завтра, ни послезавтра. Побоище будет длиться по крайней мере неделю, а то и две. Может, кто-то из людей даже выяснит, что А-конкон вовсе не взбесился, а совершил ритуальное самоубийство. Люди, поверь мне, многое способны выведать.
     Но остальные все равно его не послушают и не сложат оружия. Чтобы случай с А-конконом стерся в их памяти, требуется время. Так что нам лучше уйти подальше от города.
     Когда трубы кончились, лисы вылезли наверх и стремглав бросились через стройплощадку. Вслед им раздались ружейные выстрелы, но стрелявший, как видно, был неопытен и промахнулся. Пули просвистели много выше лисьих голов и разбили вдребезги несколько керамических труб, сложенных штабелями. Осколки дождем посыпались на беглецов, но те только прибавили скорости. Стрелявший пронзительно взвизгнул, обращаясь к своему товарищу, и оба пустились в погоню за лисами. На бегу человек пытался перезарядить ружье. Заслышав топот шагов за самой своей спиной, О-ха обернулась, зарычала и оскалилась. Даже слабые глаза лисицы различили, как побледнели люди, увидев ее обнаженные зубы. Оба испуганно отскочили, и тот, что держал ружье, выпустил патроны из дрожащих пальцев. Патроны тут же утонули в глубоком снегу, людям пришлось нагнуться за ними, а лис тем временем и след простыл.
     Наконец О-ха и Камио вырвались из города, но оказалось, что все окрестные дороги запружены машинами. В кругах света, бросаемых автомобильными фарами, мелькали человеческие тени - тени с ружьями.
     Камио сразу смекнул: дозоры выставлены здесь вовсе не для того, чтобы ловить беглецов. Люди несут караул, пытаясь не пропустить в город лис и других животных. Но, увидев, что звери крадутся через их посты, дозорные, без всякого сомнения, откроют огонь.
     И прежде бывало, что люди убивали лис из страха, а не ради забавы. Лисьи духи, дети Первобытной Тьмы, помнили ту пору, когда генерал Мэтью Хопкинс, Неустрашимый Борец с Ведьмами, упиваясь собственной злобой и могуществом, понаставил по всей стране виселицы и разложил костры, на которых находили мученическую смерть не только люди, но и животные. Да, в те дни многие лисы были сожжены или брошены в воду, также как собаки и кошки, принадлежавшие семьям, обвиненным в колдовстве. Тогда животных не просто убивали, их казнили, подобно преступникам. И лисьи духи, с содроганием наблюдая за нынешним кошмаром, вспоминали о тех жестоких временах.
     Теперь, за городом, настала очередь О-ха указывать путь, придумывать, как прорваться сквозь заставу. Лисы незаметно крались вдоль людских цепей, и О-ха наставила нос по ветру, принюхиваясь к малейшим оттенкам запахов. Вскоре резкий специфический запах привел ее к стайке людей, чье внимание было поглощено распиваемой бутылкой, а не тем, что творится вокруг. Люди, устроившись вокруг горящей бензиновой канистры, грели руки у огня и громко перелаивались. Камио и О-ха поползли, держась той стороны, где люди сидели особенно тесно, плечом к плечу, и отсвет костра не падал на землю. Скрип собственного меха о снег казался О-ха оглушительным, и она удивлялась, как это люди ничего не слышат.
     Еще немного, и лисы растворились бы в темноте, но тут какой-то человек обернулся и взглянул в их сторону. Как видно заметив что-то неладное, он залаял, обращаясь к товарищам. Один из них достал большой фонарь, и луч яркого света прорезал темноту, на волосок от затаившихся беглецов. Человек с фонарем поднялся и направился прямо к ним. Но тут другой что-то проворчал ему вслед, и тот остановился.
     Несколько секунд помешкав, словно в нерешительности, он вернулся к костру и отхлебнул из бутылки, которую передавали по кругу. О-ха и
     Камио, ни живы ни мертвы, немного переждали, пока волнение уляжется, и продолжили свой рискованный путь.
     Миновав людские цепи, они оказались на вспаханном поле.
     Запорошенную снегом землю прорезали глубокие борозды, и лисы, преодолевая их, выбились из сил. Добравшись до канавы, оба в полном изнеможении повалились на дно.
     - Понятия не имею, где мы, - подала голос О-ха. - Я так далеко от дома ни разу не забредала.
     - Где мы, не важно, - откликнулся лис. - Главное, нам удалось вырваться из города. Подумай только о тех, кто остался в Лесу Трех
     Ветров, вернее в парке. Он ведь со всех сторон окружен домами, и люди наверняка первым делом ринулись туда.
     - Ох... Гар! - выдохнула лисица.
     - Гар, "идеальная парочка"... мало ли там хороших зверей.
     Когда настало утро, выяснилось, что люди идут по их следу, и лисы быстрой рысцой пустились по полям. Надеясь сбить охотников с толку, они перепробовали все известные им ухищрения - взбирались на деревья, бежали по поваленным стволам, спускались в заледенелые канавы. И все же преследователи упорно шли за ними. Похоже, люди вознамерились убить лис во что бы то ни стало. С великими предосторожностями О-ха и Камио обогнули ферму. Наконец они добрались до железнодорожных путей.
     - Давай наверх, на шпалы! - скомандовал Камио. - Быстрее. Они уж у нас на хвосте.
     Недоумевающая О-ха подчинилась. Никогда раньше она не видела железной дороги, и теперь ей оставалось лишь слушаться Камио. Он пробежал немного по путям, а потом улегся между шпал, вжавшись в гравий. О-ха поступила так же, легла и, дрожа мелкой дрожью, тесно прижалась к Камио.
     Вскоре до нее донесся человеческий лай, она уловила в нем растерянные нотки и поняла, что преследователи в замешательстве. В том месте, где лисы вскарабкались на пути, след прервался, и люди не могли обнаружить, где же он начинается вновь.
     Раздался грохот, едва не заставивший О-ха вскочить. Лисы ощутили сильный запах пороха. Какой-то человек, догадавшись, что беглецы прячутся поблизости, выстрелил, надеясь их вспугнуть. Хитрость его чуть было не сработала. Вдруг рельсы загудели, завибрировали. О-ха не понимала, что происходит, но ее охватила паника.
     - Не двигайся, - прошептал Камио. - Главное, опусти пониже голову. Все будет в порядке, поверь мне. Сейчас поезд пройдет над нами. Это не страшно, я так уже делал. Много раз делал. Мы останемся целы-невредимы. Только лежи тихо, тихо...Голос его был мягок и нежен, но О-ха чувствовала, как сквозь успокоительные слова прорывался испуг
Гул все усиливался. Тяжелая железная машина с бешеной скоростью надвигалась на лис. О-ха не сомневалась - для них обоих смертный час пришел. "Почему же Камио не делает попытки спастись?" - с отчаянием думала она. Но она доверяла ему и, раз он не двигался, тоже замерла, опустив голову на лапы.
     Пронзительный лязг металла резал ей уши. Со всех сторон ее окружала сталь, которая скрежетала, визжала и вопила, точно живая.
     Земля под лисицей ходила ходуном, мелкие камешки дребезжали и, подскакивая, ударяли ее по макушке. Тело О-ха оставалось невредимым, но ей чудилось - она умирает, страшная тяжесть давила ее, и казалось, пытка эта не кончится никогда. Вдруг в глаза ей ударил солнечный свет, грохот растаял вдали, лишь в ушах у О-ха по-прежнему звенело, а в груди было пусто, словно сердце ее унеслось вместе с поездом и теперь мчалось через поля и леса.
     Лисы долго лежали, не шевелясь. Наконец О-ха прошептала:
     - Камио?
     Ответа не последовало. "Вдруг он умер, не выдержав ужаса? " - мелькнуло у нее в голове. Но тут он открыл глаза и произнес:
     - Это длилось немного дольше, чем я ожидал.
     Завывай свистел над лисами, ероша их мех. О-ха с облегчением осознала, что все человеческие звуки и запахи исчезли. Она села и огляделась вокруг:
     - Пойдем, чего разлегся. Люди убрались. И нам нечего здесь оставаться.
     - Пойдем, - согласился Камио. - Сильное впечатление, правда? Я имею в виду поезд.
     Она взглянула на него, оторопев от изумления:
     - А разве ты... разве ты тоже делал это в первый раз? Ты же сказал...
     Он покачал головой:
     - Ну, не то чтобы совсем в первый. Однажды я уже пытался, но в последний момент струхнул и выскочил из-под самых колес. Чудом остался жив. Но мой приятель, городской лис, который каждый день так развлекался, сказал, что ничего опасного тут нет, надо только не двигаться и пониже опустить голову. Я так за тебя боялся. Боялся, что ты не совладаешь со страхом. Но ты держалась молодцом. Просто удивительно. Послушай, может, ты сама делала это не в первый раз?
     - Да я ни разу в жизни к железной дороге и близко не подходила.
     Так, значит, - снисходительно уточнила лисица, - в первый раз ты испугался и вскочил?
     - К стыду своему, да. Я чуть не умер от страха.
     - Надо же, - проронила она. - А я ничего. Было даже любопытно.
     Думаю, мне было спокойнее, оттого что ты рядом, - великодушно добавила она. - Я ведь считала, раз ты сам все это испытал, мне бояться нечего.
     - Отирался бывалый железнодорожный лис, который множество раз лежал под поездами. Но все же я испугался и вскочил. Нет, в смелости мне с тобой не тягаться.
     Камио так щедро расточал похвалы, что О-ха почувствовала легкий укол совести.
     - Но правде сказать, я тоже жутко испугалась, - призналась она.
     - Еще бы. Только чокнутый не испугался бы, когда вокруг творится такое. Но ты не подчинилась страху, не дала ему лишить тебя рассудка, вот что главное. Ладно, пора идти отсюда. Охотники могут вернуться. Как ты считаешь, в какую сторону нам двинуть?
     - Пойдем в сторону солнца. Будем держаться вдоль путей, пока не доберемся до болот в устье реки. Укромнее места не придумаешь. Там и переждем, пока переполох в городе закончится.
     И лисы затрусили под насыпью; носы и уши оба держали начеку, чтобы не пропустить звуков и запахов, предупреждающих о близости человека. К полудню они дошли до каменной гряды, за которой начинались заболоченные равнины, изрезанные бухтами. Тут они оставили пути. Пока они двигались вдоль железной дороги, мимо промчалось несколько поездов, и каждый раз О-ха содрогалась при мысли, что подобная махина могла растерзать ее тело.
     Когда они добрались до реки, наступал час отлива - лишь мелкие лужицы поблескивали на илистом дне и в бухтах. Растительность вокруг была скудной и невзрачной, и только фиолетовые заросли морской лаванды, чьи цветы, хотя и умирают осенью, еще долго сохраняют яркость, оживляли картину. В крошечных лужицах на дне плескались серые кефали, чайки кружились над бухтами в поисках устриц, и их пронзительные крики смешивались с гусиным гоготом. В кучах водорослей виднелись раковины моллюсков и копошились черви. Здесь, над рекой, носились чайки всех видов - и те, что живут грабежом, и те, что подбирают отбросы, и те, что сами ловят себе рыбу. Изящные остроносые цапли важно прохаживались по дну, выглядывая, не мелькнет ли где серебряная спина рыбешек. Развалины лодок, гниющих в прибрежной тине, угрюмые, серо-зеленые, напоминали мертвецов, восставших из могил.
     Лисы двигались неспешной рысцой, скрываясь за дамбой, что защищала здесь землю от затопления. Десятки неведомых запахов, резких, пронзительных, острых, ударяли им в ноздри. Для того чтобы определить источник этих запахов, требовалось время, но зато после лисы запоминали их навсегда. В одной из бухт они наткнулись на остов полуразвалившегося катера. От пропитавшегося сыростью судна веяло холодом, но в кабине, которую вода не заливала в часы прилива, было тепло и сухо, - лисы решили, что лучшего дома им не сыскать. Зима была в разгаре, близилась самая холодная пора, и они знали - здесь, на болотах, им придется туго, но все эти трудности меркли в сравнении с Неизбывным Страхом.
     Когда О-ха впервые вышла на охоту, ей тут же встретилась стая чаек; одну из них лисице удалось схватить зубами, но остальные почему-то не улетели. Лисица почувствовала дурманящую жажду крови - чувство сродни тому, что она испытала давным-давно, когда они с А-хо проникли в курятник. Кровавая пелена затуманила ее рассудок, голова закружилась при виде несметного количества добычи. Однако переживания и потрясения последних дней что-то изменили в ней, душа хищницы противилась бессмысленному кровопролитию, убийству ради убийства. Доселе неиспытанное чувство - нечто вроде жалости к птицам
     - овладело ею. О-ха сама не могла разобраться в охватившем ее сумбуре, ведь все ее инстинкты были нацелены на то, чтобы выжить, не упустить любую возможность добыть побольше еды. Но ее охотничий пыл вдруг ослабел, и она ушла, удовольствовавшись одной только птицей.
     Камио она не стала рассказывать об этом случае, должно быть, потому, что ничего не могла толком объяснить. Одно она знала - здесь на рассвете, в дымке речного тумана, с ней произошло нечто странное, то, чего никогда не случалось раньше. В душе ее шевельнулось чувство более властное, чем охотничий инстинкт.
     Когда наступила пора прилива, катер скрылся под водой, и лишь в кабину, где, прижавшись друг к другу, лежали Камио и О-ха, вода не проникала. Вскоре лисы притерпелись к жизни у реки, хотя здесь, среди солончаков, чувствовали себя не лучшим образом. Моллюски, которых они поедали, ловко вскрывая раковины зубами, пришлись обоим явно не по нутру. К тому же здесь земля пропиталась сыростью и было куда холоднее, чем в лесу или в городе. Завывай, не встречая препятствий на своем пути, свистел над заболоченными равнинами, словно наточенная коса, готовая снести голову каждому, кто забудет пригнуть ее. Влажная почва налипала лисам на лапы, и они тратили немало времени, выкусывая забившиеся между когтей комочки смерзшейся грязи. В мерзлой траве на вершине дамбы было полно змеиных гнезд, и дерзнувший нарушить зимнюю спячку гадюки мог поплатиться жизнью. В погожие дни, когда солнце пригревало сильнее, лисы замечали на траве выползших погреться змей и с опаской обходили их.
     Так текли дни. Иногда на болотах появлялись люди, но это случалось крайне редко. К тому же гуси, издалека заметив людей, поднимали оглушительный шум, который разносился за много миль вокруг и предупреждал лис об опасности. В часы досуга О-ха подолгу сидела на палубе и наблюдала, как гуси роются в тине. Эти тяжеловесные, неповоротливые птицы ловко отпихивали друг друга, чтобы схватить рыбешку или моллюска. Порой чайки, явно не слишком довольные нашествием северных переселенцев, опустошавших их владения, пытались замешаться в толпу гусей. Но те немедленно замечали чужаков и с позором изгоняли их. Лисице никогда не приходила мысль поймать одну из этих грубых, неотесанных птиц - она понимала, что с такой внушительной добычей ей не совладать. Все разговоры гусей казались
     О-ха непристойной бранью. Хотя на солончаках всем хватало места, гуси относились к своим соседям с подозрением и, когда О-ха проходила мимо, бросали на нее злобные взгляды и шипели, словно она нарушила какую-то невидимую границу. Порой гуси приходили в волнение, они принимались хлопать своими огромными плоскими крыльями и вертеть головами, всем своим видом показывая, что здешняя жизнь им опостылела и они ждут не дождутся дня, когда вновь отправятся в странствие. Кое-кто из них даже поднимался в воздух, и нередко за ним взмывали остальные; темной тучей гуси закрывали небо и вдруг, словно по волшебству превратившись в дисциплинированных птиц, выстраивались клином. Каждый прекрасно знал свое место в строю. Не нарушая своих цепочек, гуси низко летели над солончаками, с легкостью огибая деревья и другие препятствия.
     Их организованный, выверенный полет разительно отличался от полета песочников, которые взмывали в воздух беспорядочной толпой и летели сбившись в кучу, едва не задевая друг друга крыльями. Каждую минуту они, словно по команде, слышной лишь им одним, резко изменяли направление.
     О-ха и Камио скоро поняли, что лучше избегать впадин, заболоченных низин и что трясина грозит им мучительной смертью. Они предпочитали охотиться на возвышенностях, которые во время прилива оставались единственными островками суши. Лисы знали: с приходом весны здесь, у реки, будет вдоволь пищи - птичьи яйца и рыбья икра, угри, черви, гусеницы. Но пока им приходилось ограничиваться довольно скудной добычей, что копошилась на дне реки и летала над берегами.
    

ГЛАВА 17

     На болотах лисам жилось не слишком тепло и сытно, но зато здесь, в окружении воды и трясины, они чувствовали себя в безопасности, особенно в зимнюю пору. Конечно, летом в бухтах неминуемо появятся охотники, а во время прилива и рыбаки. Но зимой людей сюда не тянуло
     - заледенелые пустоши, открытые ветрам, наполняли человеческие сердца ужасом. Серый, однообразный пейзаж нагонял тоску. Если ад существует, он вполне мог бы быть таким. Холодные утренние туманы поднимались над солончаками, словно призраки, а крики птиц напоминали горестные возгласы потерянных душ, обреченных на вечные скитания по этим унылым равнинам. Безжалостные ветры и непроходимые топи надежно хранили лис от людского вторжения.
     О-ха и Камио жили по принципу - день прошел, и хорошо, у них хватало забот, так что заглядывать в будущее не приходилось.Застрявший в тине катер, со всех сторон облепленный илом и водорослями, давал лисам хоть и скромный, но вполне надежный приют.
С тем чтобы добыть еду, тоже не было затруднений, - правда, сначала здешняя пища была лисам не по вкусу, но скоро они к ней привыкли.
     Иногда им удавалось поймать незадачливую птицу, но в основном они питались моллюсками, крабами, креветками, червяками. Больше всего
     О-ха скучала по древесным грибам, таким сочным и вкусным, и по лакомым гнездам насекомых, которые в Лесу Трех Ветров можно было обнаружить чуть не в каждом гнилом пне.
     Однажды на болоте О-ха столкнулась с неведомым созданием, подобных которому до сих пор не встречала. Знакомство стоило лисице оцарапанного носа и уязвленной гордости. Она осторожно пробиралась по влажной траве, тщательно обнюхивая каждую выемку, - там могли притаиться угри, выброшенные приливом на берег. Вдруг, когда она в очередной раз сунулась в какую-то дырку, кто-то вцепился в ее чувствительную морду. О-ха отпрыгнула назад и увидела, что на носу у нее повисла тварь, напоминающая крупного краба. О-ха пережила несколько весьма неприятных секунд, прежде чем ей удалось освободиться от обидчика и стряхнуть его в тину.
     Это был серебристо-серый моллюск с длинным хвостом и парой огромных клешней. С тех пор лисица очень опасалась подобных столкновений и прежде, чем сунуть морду в углубление, старалась убедиться, что там не прячется враг.
     Как-то вечером, вернувшись с охоты, О-ха уловила в дуновении ветра слабый запах собаки. Он доносился со стороны дамбы, и встревоженная лисица, припав к земле, затаилась в ожидании новых запахов и звуков.
     Запах не исчезал, но сколько О-ха ни вглядывалась в поросшую травой дамбу, она не заметила никаких признаков движения.
     Подозрительных звуков тоже не было слышно, и лисица решила вернуться домой, на катер. Она вскарабкалась по накренившейся палубе и сквозь разбитое окно скользнула в кабину. Камио спал. О-ха разбудила его и спросила, не чувствует ли он необычных запахов.
     Лис лизнул собственный нос и наставил его по ветру. Сквозь множество нахлынувших запахов он немедленно уловил один, тревожный.
     - Собака. Вне всяких сомнений, собака. Но зачем ее занесло на болота? Да еще одну, без хозяина. Заблудилась, что ли?
     - Наверное, - откликнулась О-ха. - Человеческого запаха не слышно. Наверняка собака отбилась от хозяина и случайно забрела сюда. А может, она ранена? Как ты думаешь, чего нам от нее ждать?
     Причинит она нам вред?
     Камио покачал головой, но все же сказал, что этой ночью им обоим лучше не выходить. О-ха улеглась в кабине, опустила голову на плечо лиса и попыталась заснуть, но беспокойство не отпускало ее.
     Несколько раз лис будило поскуливание, доносившееся со стороны дамбы, - эти заунывные звуки резали уши и бередили душу. Но никто из них не решался пойти на разведку, ведь это могла быть ловушка. Да и вообще, безрассудно было идти на запах собаки, их злейшего врага.
     Когда наступил рассвет, лисы заметили, что на дамбе кто-то шевелится. И в самом деле там был пес. Принюхавшись и вглядевшись,
     О-ха узнала его: это был Хваткий, в прошлом неумолимый охотник за лисами, ныне сторож на ферме. Пес находился в плачевном состоянии.
     Бока его ввалились, морда осунулась, - похоже, он умирал с голоду.
     Из глотки его вырвались душераздирающие звуки, - вероятно, люди, услышав их, преисполнились бы сочувствия и со всех ног кинулись бы утешать пса, но лисы не склонны к сентиментальности, и воплями их не проймешь. Во взгляде Камио мелькнуло презрение.
     - Что это он так разоряется? - пробурчал лис. - Если попал в переделку, надо из нее выпутываться, а не причитать. Воем горю не поможешь.
     - Он думает иначе, - заметила О-ха. - И сейчас он не просто воет, он зовет на помощь. Собаки считают, это самый надежный способ выпутаться из беды.
     Хваткий тем временем заметил катер, наполовину затонувший в тине и скрытый зарослями камыша. По брюхо проваливаясь в вязкий ил, пес двинулся к убежищу лис. Один раз он угодил в топкое место и едва не скрылся в трясине с головой, но, сделав невероятное усилие, уперся лапами в плавающий на поверхности обломок дерева и выкарабкался. По мере приближения пса волнение О-ха все возрастало.
     - Он идет сюда, - прошептала она. - Что же делать?
     Камио тоже растерялся. Но, быстро оценив ситуацию, он решил, что объясниться с Хватким надо прежде, чем пес доберется до катера и на твердой палубе почувствует себя увереннее.
     - Эй, ты, пес! - окликнул Камио. - Чего тебе здесь надо?
     Хваткий, осторожно переступавший по ненадежному дну, остановился и устремил взгляд на катер. Несомненно, он понял по диалекту, что с ним разговаривает лиса. Но запах пса, донесшийся до О-ха и Камио, свидетельствовал лишь об облегчении, словно Хваткий нашел наконец то, что искал.
     - Лиса? - проворчал пес. - Конечно лиса, я ведь еще вчера почуял лисий запах. Вас здесь должно быть двое, лис и лисица. Нюх у меня неплохой, да, очень даже неплохой, хотя меня и посадили на цепь.
     Глядите, я почти дошел. Я устал и проголодался. Хочу отдохнуть.
     Сейчас доберусь до вашего катера.
     - Вот как? - проронила О-ха.
     Надо бежать, немедленно бежать, подсказывал ей инстинкт.
     - Да, сейчас я доберусь до вашего катера. Но, слово чести, вас я не трону, поняли?
     Из его вислогубой пасти вместо слов вылетало нечленораздельное рявканье, но так говорят все охотничьи собаки - глотки у них словно чем-то забиты. По этому косноязычному выговору охотничью собаку можно сразу отличить от любой другой.
     - Значит, ты нас не тронешь? - насмешливо фыркнул Камио. -
     Спасибо, приятель, ты очень добр. Прямо камень с души снял. Смотри только, как бы тебя самого не тронули. Сейчас ты не в лучшем положении: один неловкий шаг - и будешь пускать пузыри в трясине. А мы, лисы, легкие, можем на болоте хоть плясать. К тому же, как ты верно заметил, нас здесь двое. И мы здоровы и полны сил. А ты один, и, судя по твоему виду...
     Но Хваткий, не слушая, уже добрался до палубы, попытался на нее вскарабкаться, однако сорвался и шлепнулся в грязь. Тем не менее он грозно прорычал:
     - Что, рыжие бестии, вообразили, что справитесь с охотничьей собакой! Ха, не смешите! На своем веку я прикончил лис больше, чем шерстинок на ваших поганых трубах.
     - Хвостах! - взвизгнула О-ха, которую это охотничье словечко заставило содрогнуться.
     - Что? Хорошо, будь по-твоему, хвостах так хвостах. Мне без разницы. Только запомните хорошенько, - рявкнул он, - я смолоду привык убивать, перекусывать шеи и ломать хребты. Мои челюсти несут смерть. Мои зубы остры и крепки. Я жесток, свиреп и беспощаден. Я не знаю жалости. Лишь полугодовалым щенком я понял, что "убить лису" - это два слова, а не одно. Скольких лис я загонял и...
     Тут он прервался, вновь попытавшись забраться на палубу, и снова упал. Запыхавшийся, обессиленный пес беспомощно распластался в грязи. В эту минуту и О-ха, и Камио не составило бы труда разделаться с ним: изнуренный голодом, Хваткий еле шевелился и со всех сторон его окружала вязкая трясина.- Обещаю. Не трону вас, - выдохнул он. - Слово. Чести.
  Хваткий смолк, чтобы немного перевести дух. Лисы не сводили глаз со своего жалкого противника. "Может, нам уйти отсюда? - спросил
     Камио у подруги. - У нас есть время, пока пес не очухается". Но О-ха считала, что оставлять столь удобное жилище, как катер, будет с их стороны неосмотрительно, - на болотах они вряд ли найдут более подходящий дом. Хваткий, полагала она, сейчас и цыпленка не загрызет, не то что лису.
     И они не двинулись с места, хотя все нервы О-ха были натянуты и она наблюдала за собакой с тревогой и недоверием. Разумом она понимала, что опасности нет, но нутро ее восставало против столь близкого соседства с охотничьим псом. Она чувствовала: Камио тоже не по себе, хотя в зоопарке он жил рядом с могучими, злобными хищниками.
     Наконец Хваткий отдышался, сделал еще одну попытку и оказался на палубе. Протиснувшись в кабину, он первым делом набросился на остатки лисьей пищи.
     - Какая гадость, - бурчал он, с отвращением морща нос и с жадностью глотая кусок за куском. - Соленая дрянь. Хоть бы кусочек приличного мяса.
     - Посмотри только на этого наглеца, - обернулся к подруге Камио.
     - Жрет, так что за ушами трещит, да еще и хает. Слушай, ты, давай-ка сам иди добудь себе приличного мяса. Мы не собираемся тебя угощать!
     - Эй, не забывайся! - прорычал Хваткий. - Говори со мной повежливее! Иначе я шкуру с тебя спущу, рыжая бестия!
     - Воздержись от подобных любезностей, - огрызнулась О-ха.
     - Тебе что, не нравится, когда тебя зовут рыжая бестия? А как тебя назвать иначе?
     В ответ Камио подскочил к псу и укусил его за нос.
     - Без грубостей! А то смотри, спину переломаю! - грозно взревел
     Хваткий, хотя на глазах у него выступили слезы. - На первый раз, так и быть, прощается. Но посмеешь сделать это еще - пеняй на себя.
     У Хваткого не хватило сил даже как следует облизать укушенный нос. Лисы поняли, что пес на последнем издыхании и, вполне возможно, не дотянет до вечера. Как бы ни хорохорился Хваткий, взгляд потухших глаз выдавал его. Камио налетел на пса, не разобравшись, что тот слаб, как котенок, оставшийся без материнского молока. Казалось бы, лис должен был устыдиться, увидев, что связался с полуживым соперником. Но Камио не мог сочувствовать своему заклятому врагу, который всю жизнь преследовал его соплеменников и, опьяненный кровью, рвал их на куски.
     - Оставь его, Камио, - сказала О-ха. - Он ничего нам не сделает.
     Пора на охоту, а то скоро прилив. Идем.
     Пока они охотились, пошел сильный дождь, и лисы с радостью предвкушали, что, вернувшись на катер, напьются пресной воды, которая скапливалась на днище. В тот день они нашли трех убитых гусей, - возможно, люди выпустили в птиц пули, предназначенные лисам, собакам и барсукам. Неизбывный Страх еще не улегся, и им надо оставаться в болотах, поняли О-ха и Камио. Одного гуся они припрятали в зарослях тростника, а двух других унесли с собой.
     Каждый вцепился зубами в шею птицы и потащил так, что тяжелое тело гуся волочилось по земле. Лисы никогда не перекидывают добычу за спину, хотя некоторые люди полагают, что они переносят увесистых птиц именно так, наиболее удобным способом.
     Вернувшись домой, они обнаружили, что Хваткий жив и вылакал всю дождевую воду, впрочем, глаза его потускнели еще больше. Пес был истощен до крайности, ребра его натягивали облезлую шкуру, словно железные обручи. Пока лисы ели, он не сводил с гусей жадного взгляда. Наконец О-ха и Камио до отказа набили животы и отошли от добычи. Тогда пес, урча, набросился на остатки гусей. "Ишь разлакомился, надо бы его отогнать", - лениво подумала О-ха. Но лисица было сыта и потому не жалела мяса. Она улеглась, опустив голову на пушистый бок Камио. Лис тоже не стал мешать Хваткому, и пес наелся до отвала. Глаза его немедленно загорелись живым блеском.
     Он устроился на обшарпанном сиденье в кабине и заснул. Меж тем наступил прилив, катер захлестнула солоноватая вода, и в маленьких водоворотах закружились гусиные перья и кости.
     Теперь, когда О-ха приходилось делить кров с собакой, да еще и охотничьей, в душе ее постоянно царило смятение. Стоило ей, проснувшись, ощутить запах пса, ее тут же охватывала паника, с которой не могли совладать никакие доводы разума. Этот запах не просто был ей противен - он оскорблял ее чувства, особенно когда смешивался с запахом Камио, ее мужа. Если Хваткий принимался шумно чесаться и скрестись, это так раздражало ее, что она еле сдерживалась, чтобы не наброситься на пса. Ему было достаточно рыгнуть, чтобы О-ха вышла из себя.
     Но порой, когда Завывай, проникая сквозь щелястые бока катера, относил собачий запах прочь от лисицы, она смотрела на своего постылого соседа более снисходительно. Конечно, за свою жизнь он погубил несчетное множество лис, но сейчас дух его сломлен, одряхлевшее тело отказывается служить, и лишь упрямство мешает
     Хваткому признать, что как охотник он кончился. Иногда пес бормотал что-то о минувших днях, когда он стяжал себе почет и славу, выслеживая и убивая лис. О-ха, к собственному великому недоумению, обнаружила, что эти рассказы не вызывают у нее возмущения. Напротив, в душе ее шевелилась порой жалость к Хваткому. Всю жизнь пес не принадлежал себе - им повелевал могущественный некто, который в конце концов предал своего верного раба. Хваткий всецело доверился тому, кто был этого не достоин, он служил хозяину верой и правдой, но, когда силы оставили пса, его выбросили как ненужный хлам. Вся его жизнь была пропитана ложью, в которую он пытался поверить сам и убедить своих слушателей.
     - Хозяин души во мне не чаял, ценил меня куда больше других своих собак, меня холили и лелеяли, надышаться на меня не могли. Уж конечно, мне всегда доставались отборные куски. Спору нет, я по праву заслужил это - я действительно был лучшим из лучших. Ни одна собака не могла со мной сравниться. В тот день, когда я отправился служить на ферме, хозяин рыдал от горя. Но он не смел меня удерживать, потому что понимал - я гордый пес. Теперь, когда я уже немолод, мне не пристало плестись в хвосте своры гончих. Конечно, охранять ферму не так увлекательно, как убивать лис. Но и это важное дело, очень важное. Люди знали: когда я рядом, они в полной безопасности. И уж как они меня обожали, как восхищались...
     Если бы Хваткий, не сбиваясь, твердил одно и то же, лисы, наверное, поверили бы его россказням. Но порой пса прорывало, и, задыхаясь от обиды, он последними словами поносил бывшего хозяина, с отвращением отзывался о ферме и ее обитателях. Как-то он посягнул даже на собственную персону и принялся клясть свою нынешнюю нерасторопность, из-за которой он утратил блистательное положение в собачьем обществе.
     О-ха понимала, что пустое бахвальство пса должно внушать ей лишь презрение, но иногда слушала Хваткого с сочувствием и грустью, хотя сама злилась на себя за это. С тех пор как пес появился здесь, лисица утратила покой - в груди ее беспрестанно бушевали самые противоречивые чувства.
     Однажды в сумерках, когда все трое устраивались на ночлег в кабине, Камио спросил у пса:
     - А как тебя занесло в такую даль? Заблудился, что ли?
     В ответ они впервые услышали от Хваткого что-то похожее на правду.
     - Ты что, рыжая бестия, спятил? Такая собака, как я, не может заблудиться! - возмутился Хваткий, но в голосе его не чувствовалось настоящей злобы. - Я здешние окрестности знаю как собственные лапы.
     Найду дорогу домой с закрытыми глазами, даже в тумане, густом, как гороховый суп. Ясно, я не потерялся, а убежал сам.
     - Убежал? - удивилась О-ха. - С чего это вдруг?
     - Надоело сидеть на цепи. Помнишь мою цепь, лисица? Ты ведь приходила на ферму как-то ночью, я запомнил твой запах. Проклятая цепь! Я благородный охотник, а не дворовый ублюдок. Привык бегать на свободе, привык, чтобы вольный ветер ерошил мою шерсть, а запахи земли наполняли мои ноздри. А там, на ферме, я едва не свихнулся.
     День за днем болтаешься на цепи, сделал семь шагов - и назад. Вам, лисам, диким тварям, этого, конечно, не понять.
     - Отчего же. - С Камио мигом соскочил сон. - Я и сам испытал нечто подобное. Семь шагов, знакомы мне эти семь шагов. Да, пес, выходит, мы с тобой товарищи по несчастью. Оба перенесли кошмар заточения и, воспылав стремлением к свободе...
     Камио порой впадал в высокопарность, и О-ха, зная эту его особенность, поспешила перебить мужа.
     - Так что же с тобой случилось? - спросила она у Хваткого.
     - Как-то ночью мне удалось освободиться, выскользнуть из ошейника. Я помчался в поля и охотился, охотился, охотился - бросался в погоню за всем, что движется. За лисами тоже. Жаль только, ни одной не поймал. Но все равно я чувствовал себя прежним
     Хватким, главарем своры гончих. Но утром я вернулся домой. Я не собирался становиться бродягой. Я честная собака и помню о долге.Помню, что мое место - рядом с людьми. Если бы я не вернулся, то предал бы их. А хозяева есть хозяева. Их надо чтить. Я хотел лишь немного глотнуть свободы, но они...
- Что?
     - Они поджидали меня с ружьями наготове. Хотели пристрелить.
     Меня, Хваткого, знаменитого охотника, грозу лис. Пристрелить, как ничтожную дикую тварь.
     - Понятно, - заметил Камио. - Они решили, что ты подцепил Белое
     Безумие. Так ведь?
     - Белое Безумие? И где ты только таких слов набрался. Нет, они попросту решили, что я взбесился. А раз так, меня лучше прикончить.
     И это после всего, что я для них делал. Охранял их дома. Играл с их детьми. Убивал для них лис.
     - Кому нужен бешеный пес, - вставил Камио. - Старина Хваткий вышел у людей из доверия. Безрассудно позволять собаке, в которую вселился дьявол, играть с человеческими детенышами.
     - Так или иначе, от людей исходил запах страха. Но, увидев меня, они ласково залаяли на своем языке, который я прекрасно понимаю. "Иди сюда, Хваткий, - звали они. - Нагулялся, мальчик? Сюда, песик, сюда. Посмотри, какая славная косточка". При этом лица их были напряжены, а глаза полны ужаса. Меня ружьями не испугаешь, я на них нагляделся вдоволь. И люди держали их небрежно, словно захватили случайно. Но я знал: стоит мне приблизиться, несколько пуль продырявят мою шкуру. Тогда я притворился, что ошалел от радости - ну, знаете, как мы, собаки, умеем это делать, - высунул язык, замахал хвостом и все такое. Но чем ближе я подходил, тем яснее видел ужас в их глазах. Наконец один из них не выдержал и вскинул ружье. Тогда я повернулся и бросился наутек. К счастью, я не успел подойти к ним на расстояние выстрела. Пули вздымали землю у меня за спиной, раскаты выстрелов отдавались у меня в ушах. Сколько раз они стреляли мне вслед, не знаю. Я не стал ждать, пока меня прикончат, и скрылся в полях. С тех пор брожу, одинокий и бесприютный, и лишь только издали замечу людей, спешу от них скрыться.
     - Как ты думаешь, они не будут тебя выслеживать? - с тревогой спросила О-ха.
     - Кто? Люди? Чушь. Да им не выследить и...
     - Слона? - подсказал Камио.
     - Кого-кого? Хотя люди без собак не способны выследить никого.
     Тебе-то, рыжая бестия, это должно быть известно. Где уж им, недотепам. Особенно фермерским, те вообще ни на что не годятся. Они и дохлую крысу, которая смердит у них под носом, почуют разве что на десятый день. А кто он такой, этот, как его... слон?
     - Громадный зверь. Величиной с дом, не меньше. А следы у него с крышку люка.
     - Никогда о таких не слыхал.
     - Здесь их не встретишь. Они живут в Стране Львов.
     - Что еще за львы такие?
     - Хватит об этом, - оборвал Камио, которому надоел затянувшийся разговор. - Пора спать. Мы все устали. Если ты рассчитываешь перегрызть нам глотки, когда мы уснем, заранее предупреждаю - выбрось это из головы. Сразу окажешься в холодной воде и камнем пойдешь ко дну.
     - Была нужда, - пробурчал Хваткий. - Здесь же никто не увидит, как я с вами разделаюсь, ни хозяин, ни приятели по своре. Не добыча дорога, а почет. Тебе этого не понять, дикарь. Охота - это же зрелище, представление. Зачем мне стараться, перегрызать глотки паре лис, если некому полюбоваться на мой подвиг. Так что спите спокойно.
     - Спасибо на добром слове, - проронил Камио, и О-ха почувствовала, как он теснее прижимается к ней, чтобы защитить от ночного холода.


     ГЛАВА 18

     Мифологии лис и собак сходятся в том, что после Первобытной Тьмы наступила эпоха, называемая Началом. Тогда власть над миром захватили волки. Они собрались в стаи, избрали предводителей, именуемых Сильнейшими, и распределили всю землю так, что во владение каждой стае достался свой участок. Лисы, способные, подобно призракам, проскользнуть куда угодно, по-прежнему охотились на захваченных волками землях, но собак новые владельцы мира выдворили на голые равнины, где паслись лошадиные стада. Поняв, что поодиночке они погибнут, собаки тоже собрались в стаи, однако, будучи намного слабее своих серых собратьев, не могли противостоять им. Собакам оставалось лишь кочевать с места на место да негодовать на волков, которые пользовались лучшими охотничьими угодьями. Собаки же, обреченные на бродяжничество, с содроганием прислушивались к резким и пронзительным голосам Воющего Дозора - так в каждой стае именовался волк, обладающий самой зычной глоткой. В обязанность ему вменялось предупреждать своих соплеменников о любых вторжениях во владения стаи. Воющий Дозор располагался на вершине скалы, открытой ветрам, и ловил запахи, приносимые со всех сторон. Стоило ему почуять собачий запах, грозный вой наполнял лес и долины, и волки незамедлительно набрасывались на злосчастную собачью стаю, не смирившуюся с прозябанием на пустошах. Несмотря на то что собаки значительно превосходили волков в численности, серые хищники сохраняли главенство над миром, ибо между их стаями царил мир и взаимопонимание.
     Вскоре после того, как Первобытная Тьма отступила в прошлое, собаки оказались на грани голодной смерти. Отчаяние подвигло их к мудрому решению - оставить разногласия и создать одну, великую и могущественную, собачью стаю, которая сметет волков с лица земли, утопит их в пучине моря. Та эпоха, Пора Собак, как она зовется в собачьей мифологии, стала для псов временем истинного расцвета. Лишь период, когда они вступили в соглашение с людьми, имел еще большее значение в судьбе собачьего племени. Все ссоры и свары между стаями должны были стихнуть, и под предводительством вновь избранного короля, Скеллиона Страшная Пасть, псам предстояло вступить в решительную борьбу с волками. Скеллиону принадлежит глубокомысленное изречение, ставшее в те дни девизом собак: "Мой брат пес мне враг, но в схватке с волками мы вместе". Хотя мелкие распри продолжали будоражить собачьи души, перед лицом великой цели псы стремились подавить взаимную неприязнь. Волкам удалось изгнать собак из лесов, так как серые хищники не знали вражды и действовали заодно, уважая территориальные права каждой стаи. Волки неизбежно находили достойный путь разрешения всех разногласий. В противоположность своим собратьям, собаки без конца препирались, награждая друг друга оскорблениями и уничижительными прозвищами, между стаями их беспрестанно происходили стычки. Казалось, ни переговоры, ни другие ухищрения дипломатии не в состоянии преодолеть застарелые междоусобицы. Скеллион Страшная Пасть сознавал, что собаки не способны совершенно позабыть о взаимных претензиях, и все же он рассчитывал, что его соплеменники проявят дальновидность, заключат перемирие и отложат разрешение собственных споров до полной победы над волками. Надежды мудрого правителя оправдались - собаки поняли, что лишь политика единения дает им надежду выжить, и откликнулись на призыв Скеллиона. Вне всякого сомнения, то было с их стороны разумнейшим шагом.
     В эту тревожную пору лисы остались наблюдателями и отказались принять сторону как собак, так и волков. Однако рыжие хитрецы наверняка рассчитывали, что в предстоящей схватке их заклятые враги уничтожат друг друга и земля окажется в полном их владении.
     Поначалу собакам сопутствовала удача. Их громадная орда носилась по лесам, и разрозненные волчьи стаи, не сравнимые в численности с собачьим войском, вынуждены были отступить на равнины. Лошади, обитавшие там, отнюдь не испытывали к волкам дружеских чувств, ибо немало отбившихся от стад жеребят и кобыл нашло свою смерть в зубах серых хищников. Неудивительно, что лошади с радостью встретили возможность отомстить, и волки, мечась по открытым пустошам, напрасно пытались избежать сокрушительных ударов копытами. Собаки ликовали, найдя в лошадях столь сильных союзников, а Скеллион
     Страшная Пасть был признан величайшим военачальником всех времен и племен.
     Волки пали духом. Несмотря на то что между волчьими стаями существовала постоянная связь, им долго не удавалось собраться и ударить по собакам объединенными силами. Наконец волки предприняли попытку, подобно собакам, создать одну могучую стаю и стянулись к
     Великим Топям на краю восточных равнин. Однако попытка эта закончилась для них ужасающим поражением. Отряд собак, отправившийся в те края на разведку, заметил волчье сборище. В то время огромная армия Скеллиона, в десять раз превосходившая по численности все волчьи стаи, вместе взятые, находилась в дальних лесах и могла преодолеть расстояние до болот не менее чем за десять суток. Собаки незамедлительно отправили одного пса с донесением к Скеллиону, а сами решили задержать противника. Волки заметили небольшой собачий отряд, наблюдавший за ними с каменной гряды над болотами, но не придали этому значения и занялись выбором предводителей и разработкой стратегии предстоящего боя.
     Так прошла ночь, утро, а в полдень следующего дня случилось нечто непредвиденное. К тому времени большинство волчьих стай прибыло на место сбора, и несметное множество серых хищников теснилось на узкой полосе суши посреди бескрайних болот. Волки полагали, что непроходимые топи, окружавшие их с трех сторон, служат им надежной защитой и ни с флангов, ни с тыла им не угрожает нападение. Когда солнце достигло зенита, один из псов, по имени
     Зерфусс, напоролся на колючее растение и громко завизжал от боли.
     Крик его достиг ушей собак, занявших позиции на каменной гряде.
     Бдительные и отважные воины приняли его за сигнал к наступлению и бросились по склону прямо в гущу волчьего сборища. Благодаря особенностям местности собаки попали в узкий проход между двумя каменистыми выступами и, набрав на крутом склоне бешеную скорость, с разбегу налетели на волков. Мощный удар смял ряды серых хищников и потеснил их с узкой полоски суши. Тысячи волков, беспомощно барахтаясь, погрузились в трясину. Уцелевшие сражались не на жизнь, а на смерть, но за собаками было преимущество неожиданного нападения. Они яростно набрасывались на растерянных волков, те вынуждены были отступить и, в тщетных поисках спасительных троп, погибли в болотах.
     Воистину то была грандиозная победа собак, и когда Скеллион
     Страшная Пасть прибыл на место сражения, ему пришлось щедро расточать храбрым воинам хвалы и поздравления. Однако он был глубоко уязвлен тем, что героем столь славной битвы стал Зерфусс, командир небольшого подразделения, а великий военачальник остался ни при чем.
     И, превознося победителей до небес, Скеллион втайне принес клятву по завершении войны поквитаться с ними.
     Последний, решительный бой должен был состояться на северном мысе широкой реки, на каждого волка приходилось уже по двадцать воинов армии Скеллиона. Вечером накануне сражения из волчьего лагеря прибыл посыльный и сообщил, что волки предлагают соперникам заменить завтрашнюю битву схваткой между двумя бойцами, собакой и волком.
     Спору нет, волки уступают собакам в численности, заявил посыльный, и, если завтра две армии сойдутся в открытом поле, исход столкновения, вполне вероятно, будет не в пользу волков, но, даже если собаки одержат победу, многие из них поплатятся за нее жизнью.
     Волки поклялись, что ни один из них не покинет поля брани живым, каждый намерен сражаться до последней капли крови и прежде, чем отдать свою жизнь, положить замертво нескольких врагов. Шеста, великая волчья воительница и жрица, вызвалась вступить в единоборство с любым воином-собакой. Исход единоборства решит исход великого противостояния. Так будет предотвращено безумное кровопролитие.К тому времени неуемные похвалы соратников окончательно вскружили голову Скеллиону Страшная Пасть, льстецы величали его
Непобедимым, Бессмертным, Величайшим из великих. Тщеславие лишило его разума, и он возомнил, что ни один зверь на земле не может тягаться с ним силой.
     - Передай этой суке, я прикончу ее завтра на рассвете, на Холме Одинокого Дерева, - бросил он посыльному.
     На рассвете на Холме Одинокого Дерева Скеллион Страшная Пасть нашел свою смерть. Неумолимые челюсти Шесты, волчьей воительницы и жрицы, разорвали его от глотки до хвоста. Под одобрительный вой своих соплеменников волчица сожрала сердце собачьего военачальника.
     Немедля между псами вспыхнула свара - каждый набросился на другого с обвинениями и упреками. Волки воспользовались смятением противника и обратили его в позорное бегство. Если бы Скеллион Страшная Пасть не утратил прозорливости и разгадал, что за волчьим предложением скрывается коварная ловушка, если бы он сохранил верность первоначальному плану битвы, победа собак была бы неминуема. Но надежда стать Героем Неувядаемой Легенды ослепила его. Если бы собаки не растерялись и сумели понять, что поражение предводителя еще не есть поражение армии, они с легкостью разделались бы с остатками серых орд. Но, увы, вздорный нрав и на этот раз сослужил псам дурную службу.
     Волки оттащили труп Скеллиона Страшная Пасть в лес и закопали под деревом, названия которого история не сохранила. С того дня любая собака не пропустит ни одного дерева, чтобы не помочиться на него, - совершая это, она надеется, что оскверняет монумент незадачливого военачальника. Он вошел в легенду, но не под именем
     Героя, а под именем Пса, чьи Кишки Протухли. Возможно, соплеменники отнеслись к Скеллиону чересчур сурово, ведь он совершил всего один, хотя и трагический, промах.
     Противостояние завершилось победой волков, но поголовье их значительно упало, и, вопреки доводам здравого смысла, они вступили в союз с лесными вепрями, чьи клыки прикончили немало собак. Тем временем с заснеженных горных вершин в мир спустился гигант Гроф, тайный посланник человечества. Он тоже искал себе союзников, рассчитывая, что они помогут ему подготовить людям путь из Хаоса
     Моря. Поначалу никто из живых тварей не захотел иметь с ним дела, и тогда из облаков и туманов гигант вылепил животных-призраков. Он хотел придать своим созданиям внешность зверей и птиц, сотворенных природой, но природа не доступна подражанию, и из рук Грофа вышли неведомые чудовища. Он попытался вылепить из облака лошадь, но у него получился единорог. Тело орла приобрело в его руках звериные очертания, и в результате получился грифон. Тогда гигант оставил попытки подражать природе и создал вселяющее ужас чудовище - огнедышащего дракона. Собачья мифология, которая несколько разнится от волчьей и лисьей, утверждает, что именно псы освободили мир от творений Грофа, которые тогда во множестве покрывали землю, сбросив их в озеро раскаленной лавы. Чудовищам удалось подняться, но лава, облепившая их, мгновенно застыла, и они превратились в недвижные каменные глыбы.
     Хотя затея Грофа с животными-призраками не удалась, гигант не оставил своей цели - подготовить землю к приходу людей. Первыми зверями, которых Гроф привлек на свою сторону, оказались кошки - они сочли, что им заживется легче и спокойнее, когда люди, существа с ловкими и умелыми руками, завладеют миром. Кошки пообещали посланнику человечества помощь и содействие, однако предупредили: после того как люди захватят власть, они, кошки, по-прежнему будут пользоваться независимостью. "Мы будем жить с людьми, но не подчиняться им, - изрекла кошка по имени Калиссимини. - И хотя мы разделим с ними кров, никогда они не станут нашими повелителями, а мы их рабами. Души наши вверены великой кошке Сссалисссалисси, и никому больше. Ко всем другим живым существам, не исключая и тех, кто послал тебя, мы не питаем ничего, кроме презрения. Надеюсь, ты понял нас?"
     Гроф принял условия кошек, но, обратившись к собакам, коварный гигант уверил их, что кошки согласились беспрекословно подчиниться людям. Введенные в заблуждение, собаки последовали примеру кошачьего племени. С того самого дня они питают к кошкам неприязнь, полагая, что те обманули их.
     Так, с помощью собак и кошек из Хаоса Моря вышли люди, вооруженные пиками, стрелами и луками. С первых часов своего пребывания на земле они принялись охотиться на волков и вепрей и скоро уничтожили их всех до единого. Собаки могли наконец отомстить своим смертным врагам и порадоваться их унижению. Псы верно служили людям, став для них и следопытами, и разведчиками, и сторожами.
     Более того, когда лошади отказывались таскать по снегу сани, собаки брали на себя этот тяжелый труд. Что касается лошадей, они долго не сдавались в рабство и отчаянно сражались с людьми, но в конце концов уступили и, сгорая от позора, позволили людям взгромоздиться на свои спины, впрячь себя в повозки и плуги. С течением лет они смирились со своей участью и стали такими же верными слугами людей, как и собаки.
     Затаив дыхание, О-ха и Камио слушали рассказ своего незваного гостя. Однако, когда Хваткий закончил, оба поняли, что собачья мифология многие события трактует иначе, чем лисья, хотя, конечно, в чем-то перекликается с ней. К тому же история создания мира, которую знала О-ха, отличалась от истории Камио, и оба ночь напролет проспорили, перечисляя имена и подвиги своих героев, названия тех мест, где зародились великие ветры.
     - Впрочем, все это мелочи, - наконец рассудил Камио. - Не будем цепляться за них, общего у нас куда больше, чем различий. Подумай только, я родился далеко отсюда - трудно даже представить, как далеко. И все же в детстве мне поведали почти такую же историю.
     Имена и названия, конечно, не всегда сходятся, но разве дело в них?
     Суть-то одна!
     Прежде чем погрузиться в сон, Камио пробормотал:
     - Да, а что же стало потом с твоим Грофом?
     - В награду за верную службу люди построили ему на вершине самой высокой горы ледяной дворец со множеством залов и коридоров, - ответила О-ха. - Тысячи прозрачных сосулек украшали его бесчисленные шпили, купола и башни, и все они сверкали и искрились на солнце. Пол был устлан мягким, пушистым снежным ковром, а в самом центре дворца, через главную опочивальню, протекал стремительный холодный поток.
     Арка над входом была усеяна ледяными бриллиантами из сокровищницы
     Страны Вечной Зимы, и тайные переходы вели к вершинам всех гор, что только есть на земле. Тучи надежно скрывали дворец, и никто из живых существ не мог увидеть жилище гиганта и посягнуть на него. Гроф долго жил там в блаженном уединении, - продолжала лисица. - Зимы и лета сменяли друг друга, и новое поколение людей, пришедшее на землю, забыло о гиганте, но он был сделан не из плоти и крови, но лишь из людской веры, и, когда эта вера исчезла, Гроф бесследно растворился. Возможно, почувствовав, что люди вспоминают о нем все реже, он мог бы спуститься со своей вершины и напомнить о себе, но он предпочел скрыться в туманах, витающих над болотами, и растаять в забвении, его роскошный дворец погребен под снегом тысячи зим. но, когда люди вспоминают о гиганте, дух его вновь оживает и тогда на снегу можно увидеть его следы.
     Камио довольно кивнул:
     - Примерно то же самое случилось и с нашим гигантом, Агарфом.
     С этими словами он уснул, и вскоре О-ха последовала его примеру.
     Ей привиделся кошмар. Ей снилось, она, спотыкаясь, бредет по залитой светом пустоши. Внезапно на пути ее вырастают черные преграды. Да, это решетки из металлических прутьев, о которых ей рассказывал Камио. Тогда она...
     ГЛАВА 19
     О-ха ощущала себя созревшим осенним плодом, исполненным соков.
     Мягкая теплота наполняла ее до краев. Она ни словом не заикнулась
     Камио о том, что беременна, но сейчас это было без слов видно и ему, и Хваткому. Лис, впрочем, молчал, ожидая, что О-ха заговорит о грядущих переменах первая. О-ха же терзало беспокойство - ей мерещились самые разные страхи, и она не хотела, чтобы кто-нибудь, даже отец, присутствовал при рождении детенышей. Если бы она могла сейчас скрыться, тайком родить лисят и вырастить их сама, она бы так и поступила. Потеря первых детенышей оставила неизгладимый след в душе лисицы, и теперь она не доверяла никому, не исключая Камио. Она бранила себя за необоснованную подозрительность, гнала ее прочь, но гнетущие опасения не отпускали ее.
     Лисица с интересом наблюдала, как гуси готовятся к перелету в далекую северную страну, где проводят лето и выводят птенцов. Через несколько дней им предстояло отправиться в нелегкий путь. И вот они вперевалку прохаживались туда-сюда, перекликались, набираясь решимости перед долгим странствием, которое некоторым на них будет стоить жизни. "Зачем только они обрекают себя на подобные испытания? " - вновь недоумевала лисица. Вновь не находила поведению гусей разумных объяснений. Как видно, их гнал прочь неугомонный птичий дух. Спору нет, ее, О-ха, тоже порой охватывает неодолимое желание подняться в воздух и полететь навстречу закату. Но, увы, у нее нет двух необходимых вещей - смелости и крыльев, однако лапы-то у нее есть, и ничто не мешает ей стать лисицей-ш а л о п у т к о й.
     Да, но... но тогда ей придется бросить родные места ради неведомых.
     Конечно, любопытно было бы повидать мир, но гусей манит в небо не любопытство, а что-то непонятное ей.
     С наступлением весны О-ха поняла, что пришла пора оставить болота и вернуться в город. Скоро здесь будет полно охотников и рыбаков.
     - Нам надо отсюда уходить, - сказала она Камио.
     - Да, конечно, - ответил он и выжидательно взглянул на нее, но она отвернулась.
     Она вдруг вспомнила об А-хо - о его страсти, о его безудержной нежности, о том, что он отдал жизнь ради ее спасения. Ей стало горько, что не А-хо отец ее будущих детенышей. Это было несправедливо - вообще-то лисы редко размышляют о справедливости, - но, когда О-ха думала о том, что ее погибший муж лишен даже права на бессмертие в потомстве, она не могла подобрать другого слова. Он умер, спасая детенышей, которых ему не суждено было увидеть. Вскоре все они отправились вслед за отцом, и род А-хо на земле оборвался.
     После смерти А-хо лисица пыталась сочинить о нем песню, чтобы распевать ее на ветру. Долгое время все ее усилия оставались тщетными. Но здесь, на болотах, у нее сложились наконец рифмованные строчки. Сочинительство потребовало от О-ха невероятного душевного напряжения, и после каждой ночи, отданной поэтическому творчеству, она чувствовала себя совершенно измученной.
     Наконец ее произведение было завершено. И вот однажды вечером, когда Камио отправился на охоту, а пес, который яростно цеплялся за жизнь и окреп на лисьих объедках, крепко спал, О-ха запела:Ты пришел и ушел,
Как приходит весна.
     Дивный запах исчез.
     Я осталась одна
     И что осталось от тебя?
     Лишь грусти странные цветы
     В груди цветут здесь у меня
     В них словно оживаешь ты
     И в голове звенят
     Неведомые песни,
     Когда брожу в местах,
     Где мы бродили вместе
     И если это только сновиденья,
     Зачем их тени закрывают солнце
     И эхо их
     Сильней раскатов грома?
     Она негромко завывала, устремив взгляд на луну, полная надежды, что погибший муж услышит ее из своего Дальнего Леса и обрадуется, узнав, что память о нем жива. О-ха знала: ветры, которые дуют на земле, залетают в Дальний Лес, и надеялась, что они принесут А-хо ее песню.
     Хваткий пошевелился, и лисица догадалась, что он не спит. Надо было выбрать более уединенное место, с досадой подумала она. Эта песня не предназначалась для ушей того, кто способствовал гибели
     А-хо. Но пес, открыв глаза, заговорил о другом, словно и не слыхал ее пения.
     - Вы скоро уйдете отсюда, - пробурчал он.
     - Да.
     - Теперь все мы можем вернуться в город без опаски. Люди наверняка выяснили, что никакого бешенства нет и не было. Что лис, о котором вы мне рассказывали, А-конкон или как его там, умер вовсе не от Белого Безумия.
     - Надеюсь, что в городе все спокойно.
     - Я тут набрался сил, - продолжал Хваткий. - Думаю, самое время мне вернуться на ферму. Меня ведь ждет работа.
     - Конечно, возвращайся. Ты опять сможешь убивать лис, которые сунутся на ферму за цыплятами.
     - Это мой долг - охранять ферму. Цыплята тоже хотят жить.
     О-ха поняла, что пес ее предупреждает, и не стала ему перечить.
     - Кто ж не хочет.
     - Прошу тебя, никогда не показывайся на ферме, - выпалил
     Хваткий. - Если вы придете воровать цыплят, ты или твой муж, я не смогу выполнить свой долг.
     Впервые лисица услышала от пса нечто похожее на благодарность.
     Он пообещал, что не набросится на нее при встрече, что, если тропа его пересечется с ее тропой или тропой Камио, он позволит лисам идти своим путем. О-ха была потрясена до глубины души, хотя и не подала виду. Слыханное ли дело, охотничья собака заключила с лисами перемирие!
     Немного позднее, когда вернулся Камио, они вновь заговорили о возвращении в город - надо было подыскать для будущих детенышей более подходящее место, чем болото. Лисы решили отправиться в путь еще до рассвета.
     На исходе ночи О-ха и Камио вплавь переправились через реку.
     Наступил час прилива, но при таком слабом течении опасность была невелика. Они добирались до железнодорожной насыпи и двинулись вдоль путей, пока не дошли до ч у ж о г о, раскинувшегося между железной дорогой и городом. Фермы и окружавшие их поля не годились для того, чтобы устроить там нору, и в поисках пристанища лисы отправились в город.
     На окраине уже появилась свалка - на пустыре валялось несколько дряхлых машин и прочий хлам. Устраиваясь в новых современных домах, обитатели города выбрасывали множество ненужных им более вещей. Так как город возник совсем недавно, в нем еще не было специальной мастерской, где старые и разбитые машины разбирают на детали, и их оставалось лишь свезти на пустырь. Свалка показалась лисам вполне безопасным местом, и они решили поселиться в одной из машин.
     Они вместе тщательно пометили территорию. Приходилось считаться с тем, что они в ж и в о п ы р к е, и ограничиться не слишком обширными владениями.
     - Если, чего доброго, сюда часто наведываются люди, я подыщу нам местечко поспокойнее, - пообещал Камио.
     - Замечательно, - рассеянно пробормотала О-ха. - Послушай,
     Камио, - внезапно добавила она, - у меня такое странное чувство...Словно прошлое вторгается в нашу жизнь... Это так тревожно... и непонятно...
Лис отвел взгляд в сторону:
     - Не волнуйся попусту. Скажи лучше, когда должны появиться детеныши?
     Впервые Камио упомянул вслух о предстоящих ей родах, и О-ха стало неловко, что ему пришлось заговорить об этом самому.
     - Скоро.
     - Ты знай, я тебя не подведу. Может, ты боишься, что я собираюсь задать деру, так это напрасно. Я очень рад, что придется заботиться о детенышах, и я привык серьезно относиться к своим обязанностям.
     О-ха чуть не сгорела от стыда. Похоже, он видит ее насквозь. И при этом он так внимателен, так о ней беспокоится. Почему же она не испытывает к нему тех чувств, которые питала к А-хо?
     Глупо мечтать о несбывшемся, когда жизнь предлагает тебе счастье. Ей хотелось быть к Камио справедливой и отдать ему всю ту любовь, которой он достоин, но какое-то необъяснимое чувство сдерживало ее и не позволяло открыть сердце новому мужу.
     - Я. . я вовсе не думала, что ты уйдешь, то есть...
     - Да? Ну, как бы там ни было, ты можешь на меня положиться. Если ты считаешь, что я бродяга, которого носит по городам и лесам, знай, ты ошибаешься. Только смерть заставит меня покинуть тебя... и детенышей.
     - Не говори так.
     О-ха представила, как он валяется на дороге, раздавленный колесами машины, или, истекая кровью, висит на изгороди. Мысль о том, что и он может погибнуть, ужаснула ее. А ведь смерть подстерегает их, лис, на каждом шагу. Но она не желает об этом думать, она хочет забыть о смерти. Вдруг О-ха поняла, что боится не только за лисят, которых ей не вырастить в одиночку. Она боится за
     Камио, переживает за него. Теперь он от нее неотделим. Их связывают будущие детеныши, маленькие комочки, которые сейчас шевелятся внутри нее, наполняя ее душу трепетным предчувствием материнства. Она подошла к Камио и лизнула его в ухо, но это ласковое прикосновение заставило лиса вздрогнуть.
     - Не надо говорить о смерти. Особенно сейчас, когда я ношу в себе жизнь, продолжение нашей с тобой жизни. Все будет хорошо, поверь. Просто у нас, лисиц, бывают странные фантазии, когда мы ожидаем детенышей. Все время прислушиваешься к тому, что творится внутри тебя, чувства взбудоражены, и, конечно, везде мерещатся страхи. Я так волнуюсь за детенышей, и мне кажется, отовсюду исходит опасность...
     - Даже от меня? - Камио был удивлен и глубоко задет.
     - Не знаю. Может, даже от тебя. Говорю же, сейчас я сама не своя. Душой моей управляет живот, и в голову лезут всякие глупости.
     Я знаю, ты заслуживаешь доверия, и хочу довериться тебе полностью.
     Меня к тебе влечет... и в то же время что-то мешает мне, и это сильнее меня. Ты мне нужен, поверь... Разве этого мало? Потерпи немного и увидишь - вскоре все наладится.
     - Конечно, потерплю.
     В голосе Камио слышались печальные нотки. И запах говорил о том, что он расстроен. О-ха явственно ощущала витавший вокруг лиса аромат душевной боли.
     - Я чувствовал, между нами что-то не так. Какая-то натянутость.
     Но думал, все дело в том, что ты по-прежнему считаешь меня ш а л о п у т о м. Помнишь, когда мы в первый раз встретились, ты вообразила...
     - Ты не понял, - вздохнула О-ха. - Ничего удивительного. Я сама себя сейчас толком не понимаю. Ладно, ждать осталось недолго. Скоро и тело, и душа моя станут такими, как прежде. Тебе не о чем горевать. Знаешь, когда ты так грустно смотришь, мне хочется облизать всю твою морду.
     О-ха чувствовала себя виноватой. Она понимала, что поступает эгоистично - упивается воспоминаниями, ведет себя с Камио так, словно он не отец ее детенышей, а чужак. Сейчас, в ожидании столь важного события, он имел полное право разделить все ее радости и тревоги.
     - Камио? - окликнула она.
     Лис прищурил глаза:
     - Я вовсе не прочь, чтобы ты меня облизала. Но сейчас мне надо идти, добыть что-нибудь поесть. Никуда не выходи. Я вернусь до полуночи. - С этими словами он скрылся.
     Оставшись одна, лисица продолжала досадовать на себя, но вскоре ей пришлось отвлечься от грустных размышлений. Явились какие-то люди, как видно владельцы свалки, и долго бродили между кучами ржавого железного хлама, перелаиваясь между собой. Машина, где обосновались лисы, находилась в самом центре железных завалов, так что О-ха, хоть и тревожилась, ощущала себя в относительной безопасности. Проходы между горами покореженного металла были так узки, что люди не смогли бы протиснуться к машине, даже если у них и возникло бы такое желание.
     Некоторое время спустя вернулся Камио. Он принес мясные объедки и картонную коробку с остатками йогурта. О-ха понимала, как трудно было унести все это в зубах, и не поскупилась на похвалы.
     - Эта молочная ерундовина как раз то, что тебе сейчас нужно, - довольно заметил Камио. - Тебе и детенышам.
     Наступила пора Загуляя - днем и ночью он скрежетал среди обломков металла, завывал и насвистывал причудливые мелодии. Однажды ночью, когда Камио вернулся с промысла, О-ха запретила ему входить в машину-нору. Ожидая, когда свершится великое событие, лис прохаживался туда-сюда по тесному извилистому коридору. В ту ночь на небе светила полная луна, и Камио коротал время воображая, что видит загадочные тени, пересекающие матовый диск. Он прислушивался, как где-то за горами хлама шебуршат крысы, до которых ему сейчас не было дела, принюхивался к принесенному ветром запаху летучих мышей.
     Наконец он замурлыкал себе под нос какую-то песенку, но испугался, что помешает О-ха, и вернулся к прежнему созерцательному времяпрепровождению.
     Лисята родились перед самым рассветом - четыре жалобно попискивающих комочка, слепых, глухих и беспомощных. Тельца у всех, кроме одного, были покрыты коротенькой черной шерсткой. Лисица тщательно облизала их, и они немедленно зарылись в ее теплый, пушистый мех. Камио, которому было наконец позволено войти в жилище, сидел в сторонке и с любопытством поглядывал на свое потомство.
     Возможно, он хотел как-то помочь О-ха, но она ни за что не допустила бы вмешательства в ее материнские дела. Камио оставалось лишь помалкивать. Лисица заметила и оценила его чуткость - любые слова вызвали бы у нее сейчас лишь раздражение. Позднее, когда лисята принялись сосать и внутри у О-ха все сладко замирало, Камио подошел поближе, внимательно осмотрел детенышей, а самого маленького ткнул носом. Лисица заворчала и оскалила зубы. Камио внял предостережению.
     Он спешно отошел назад и грустно заметил:
     - Один совсем заморыш.
     Действительно, самый маленький лисенок не прожил и дня. Камио взял его в зубы и отнес прочь от дома. Он выполнил над лисенком все погребальные обряды, расчертил землю ритуальными полосами, оставил метки, как учила его О-ха, и ушел, вверив мертвого детеныша лисьему духу.
     Оставшиеся три лисенка выглядели крепкими и здоровыми, и первая их ночь прошла спокойно.
     Теперь Камио большую часть времени проводил вне дома, добывая еду для О-ха. Всякий раз, прежде чем войти, он тихонько оповещал о своем приходе. От О-ха в те дни можно было ожидать любой грубости.
     Оставив ей еду, Камио торопливо выбирался из машины. О-ха была с ним резка и немногословна, но сейчас это было в порядке вещей и отнюдь не подвергало сомнению прочность их супружеских отношений. Камио знал: вскоре период, когда материнские инстинкты обострены до предела, останется позади и О-ха будет с ним мягче. Лисы-самцы обычно с пониманием относятся к своим подругам, они знают, что после родов нервы у них взвинчены, и как должное принимают холодность и невнимание.Через несколько дней О-ха тем не менее ощутила, что Камио немного ревнует ее к детенышам, которым она отдает столько забот. Но тут она ничего не могла поделать. Его присутствие по-прежнему заставляло ее настораживаться, хотя разум подсказывал ей, что это глупо, однако Камио был терпелив и не пытался выяснять отношения, вероятно решив, что со временем все наладится само собой.
  Лисята росли не по дням, а по часам. Двух недель от роду они начали видеть и слышать, хотя и плохо. Теперь их глазенки поблескивали на мордочках веселыми голубыми огоньками. Лисята беспрестанно повизгивали и скулили, а вскоре начали копошиться на дне машины, хотя слабые лапки еще плохо слушались их. О-ха постоянно приходилось вскакивать и ловить то одного, то другого лисенка, которому угрожало падение. Чем проворнее и сильнее они становились, тем труднее ей было с ними справляться. Наконец они сами начали вылезать из машины и резвиться на земле, не обращая никакого внимания на призывы О-ха. Теперь только голод заставлял их вернуться к матери.
     Настала пора, и О-ха принялась обучать детенышей всему, что знала сама, - она вела с ними долгие беседы об истории лисиного племени, его верованиях и традициях, рассказывала об окрестных полях и дорогах, ручейках и источниках. Впрочем, местность в последнее время менялась на глазах, и каждый день Камио, вернувшись с промысла, сообщал ей о новых переменах. Лисят она назвала О-миц,
     А-кам и А-сак. Мех у А-кама был необычно темный, над правой бровью
     О-миц пролегала узенькая белая полоска, а А-сак, к великому удивлению родителей, оказался альбиносом - белоснежным, с красными глазами. О-ха и Камио слыхали об альбиносах, но, конечно, и думать не думали, что у них может появиться такой детеныш. Оба переживали - ведь сын их, издалека заметный всем врагам, обречен на существование, полное не только насмешек, но и опасностей.
     - Зато зимой, на снегу, ему будет лучше всех, - постоянно твердил Камио, словно это пустяковое преимущество искупало все трудности, с которыми придется столкнуться белому лисенку.
     Сначала малыши только пищали и хныкали, но вскоре начали повторять за родителями отдельные слова, а потом и целые фразы.
     О-миц все схватывала на лету, а А-сак оказался молчуном, и трудно было понять - то ли он туго соображает, то ли погружен в свои раздумья. Вечно он самым последним замечал, что на землю выполз вкусный червяк. Однажды, уставившись на тучу, что проплывала по небу, он заявил:
     - Пес. Пес.
     Камио, который сидел рядом, поднял голову, увидел взлохмаченную темную тучу и поправил сына:
     - Нет, А-сак. Какой же это пес? Это туча. Скажи "туча".
     Но лисенок упрямо тряхнул белой головенкой и настойчиво повторил:
     - Пес. Пес.
     Камио вновь взглянул на небо. В самом деле, и в очертаниях, и в движениях, и даже в хмуром выражении этой тучи было что-то собачье.
     Лис невольно вздрогнул.
     - Знаешь, в какое-то мгновение я явственно увидал в небе собаку,
     - рассказывал он после О-ха. - Страшенную собаку - черную, лохматую, с острыми зубами, злобными глазами. С чего бы это?
     - Может, это был собачий дух? - предположила лисица.
     Камио покачал головой:
     - Нет, вряд ли. Скорее это наш А-сак своим воображением превратил тучу в собаку.
     - Не пори чушь, - перебила О-ха и перевела разговор на другое.
     Мысль о том, что один из ее лисят обладает необъяснимыми, загадочными способностями, вовсе не радовала лисицу. Ей хотелось, чтобы ее дети были нормальными, обычными лисами, такими, как все.
     В другой раз, во время засухи, которая тянулась уже несколько недель, А-сак пробормотал перед сном:
     - Будет дождь, О-ха.
     Озадаченная лисица вылезла из машины и взглянула в небо, голубевшее над грудами железного лома. Нигде не видать ни облачка.
     Она принюхалась, но ноздри ее наполнил лишь запах пыли и пересохшей земли. Никаких признаков дождя. И ветер стих.
     - Глупости, - побормотала она. - Болтает, сам не зная что.
     Однако ночью с неба обрушились потоки воды, между кучами хлама забурлили мутные ручейки. Ливень грохотал по металлу, в несколько минут все жестянки и банки, какие только были на свалке, доверху наполнились водой. Как же ее лисенку удалось почувствовать приближение дождя, недоумевала О-ха. Возможно, он наделен особо острой восприимчивостью и ему открыто то, что недоступно другим, менее чутким лисам, таким как она сама и Камио? Значит, его обоняние и слух развиты сильнее, чем у всех остальных? А вдруг он обладает какой-то темной силой, чудесной... или чудовищной? Лисица содрогнулась, отгоняя от себя подобные размышления. Так можно напридумывать всяких ужасов, решила она.
     Лисята день ото дня увереннее двигались и бойчее болтали. Теперь
     О-ха и Камио разговаривали друг с другом куда больше, чем прежде.
     Между ними росло теплое чувство, и оба знали - их связывает не только боязнь одиночества и не только желание иметь рядом кого-то, на чью помощь и поддержку можно рассчитывать.
     - Дети наши удались на славу, Камио, - как-то вечером заметила лисица.
     Малыши возились на земле около машины. Они начали взрослеть, мордочки их вытягивались, круглые ушки заострялись, а тоненькие хвостики становились пушистыми и пышными.
     - Да, - откликнулся Камио. - Жаль только, что они так быстро растут, правда?
     О-ха покачала головой.
     - Тут уж ничего не поделаешь. Такова жизнь. Я бы тоже хотела, чтобы они подольше оставались маленькими, но это невозможно.
     Лисята тем временем подняли кутерьму.
     - Вы двое, бегите! - командовала О-миц. - Я буду за вами охотиться, догоню, сцапаю и съем. Нет, нет, погодите, сперва я спрячусь вон за той штуковиной!
     Минуту спустя раздался обиженный визг:
     - Так нечестно! Ты подкрался сзади!До родителей донесся рассудительный голос А-сака:
- Почему это нечестно, О-миц? На то и охота чтобы подкрадываться! Ты что думаешь, добыча будет сидеть и ждать, пока ты ее поймаешь? Головой надо работать, поняла, дуреха? Ты должна угадать, что задумала добыча, и перехитрить ее!
     - Какой он глупый, этот А-сак, да, А-кам?
     - Не знаю, - пробурчал А-кам. - Я занят. Муху поймал.
     - Где она, где? - всполошилась О-миц.
     - Улетела. Я же раскрыл рот.
     - И еще зовут меня глупым, - торжествовал А-сак. - Да вам вдвоем и улитку не поймать, не то что кролика. Ой, недоумки, смотрите лучше, как я...
     Целыми днями они играли, ссорились, спорили, порой разрешая недоразумения при помощи зубов. Однажды, когда лисята возились, кувыркаясь и перепрыгивая друг через друга, А-кам угодил в какую-то дырку, которая оказалась трубой с загнутым концом. Только через несколько часов О-ха и Камио сообразили, как им перевернуть трубу и вытащить незадачливого лисенка. Тревога за жизнь детеныша - ведь не освободи они А-кама, он умер бы с голоду, - сблизила их еще больше.
     В тот день обоих посетила одна и та же мысль: смерть неотступно крадется за ними по пятам, точно так же, как они сами крадутся за своей добычей. В другой раз их заставил поволноваться А-сак - он пропал на целый день. После долгих поисков родители обнаружили беглеца за пределами свалки, в обществе матерого ш а л о п у т а.
     А-сак проснулся поздним утром. Хотя солнце светило вовсю, его родители, брат и сестра крепко спали. Лисенок вылез из машины и отправился на поиски воды.
     После того как он утолил телесную жажду, им овладела жажда странствий и открытий, и, попетляв в узких проходах между ржавых обломков, он оказался на краю свалки. А-сак сидел и моргал, потрясенный великолепием мира, как вдруг увидел чужака - крупного лиса.
     Незнакомец не отличался упитанностью, но был мускулист и, несомненно, силен, его сухой, жесткий мех, казалось, выгорел на солнце и распространял запах дыма. Глубоко посаженные глаза так и рыскали вокруг. Этот видит насквозь, подумал А-сак, пожалуй, заметит, как пчела крылом взмахнет. Лис неторопливо шествовал по тротуару, пощелкивая по бетонным плитам когтями. На спине его тут и там поблескивали залысины, словно ему частенько приходилось подлезать под проволочные изгороди, морду пересекал глубокий шрам, который лис нес гордо, как знак доблести.
     Подойдя к А-саку, незнакомец остановился
     - Эй, малый, что вылупился? - рявкнул он. - Дырку хочешь просмотреть в А-горке?
     Грозный окрик нагнал на лисенка страху.
     - И... и... извините.
     - Что?
     - Я... я просто смотрел на ваш шрам.
     Лис вперил в А-сака недобрый взгляд:
     - Этот шрам получен в честном бою.
     - Я так и подумал, - пробормотал А-сак. "Если кого и стоит бояться, так не этого грубияна, а того, кто наградил его шрамом", - пришло на ум лисенку.
     - А вы ш а л о п у т, да? - добавил он, вспомнив родительские уроки.
     - Может быть. Очень даже может быть. А что ты имеешь против нас, странников? И с чего ты взял, что я ш а л о п у т, а? Я что, грязный или, может, у меня потрепанный вид? Что язык проглотил, отвечай!
     - Нет, что вы. Просто я заметил, когти у вас круглые. На концах они сточены сильнее, чем у моих родителей. Вот я и решил, что вам приходится много ходить. А много ходят только лисы... путешественники.
     Ш а л о п у т с интересом взглянул на собственные лапы:
     - Ишь ты, хоть и белый, умен не по годам! А где они, твои родители? Ты еще слишком мал, чтобы жить самостоятельно. Что ты здесь делаешь? Потерялся? Или, может, родители выгнали тебя за то, что ты уродился белым?
     Говоря это, лис тревожно озирался по сторонам, словно проверяя, не следит ли кто за ним.
     - Нет, ничего подобного, - поспешно возразил А-сак. - Я вовсе не потерялся. Я живу здесь, совсем рядом, на свалке. Отец у меня здоровенный лис, сильный-пресильный. - И лисенок раздулся от гордости. - Он души во мне не чает, - продолжал он хвастать. - И знаете, однажды он победил А-магира, а тот тоже очень сильный и...
     Ш а л о п у т понимающе кивнул:
     - Предупреждаешь, что с твоим отцом лучше не связываться? Не волнуйся, я не краду мелкоту вроде тебя. - И лис растянулся на тротуаре рядом с А-саком. - Просто любопытно с тобой поболтать.
     Забавный ты малый. И соображаешь неплохо, и на язык остер. Сразу видно, далеко пойдешь. Хочешь, расскажу тебе про одну необыкновенную лисицу? Она живет на болотах, далеко отсюда.
     - Зачем? - недоверчиво спросил А-сак.
     - Зачем-зачем, - передразнил бродячий лис. - Затем, что тебе стоит о ней узнать. И запомни, никогда не следует перебивать тех, кто умнее и старше тебя. Я обошел весь мир и такого навидался, что тебе и не снилось. Если начну рассказывать, у тебя глаза на лоб полезут. А уши станут длинными, как у зайца. Да, и пронзительный запах смерти ударит прямо в твою сопелку. Слушай же...
     И ш а л о п у т поведал изумленному лисенку о лисице-вещунье по имени О-толтол, которая удалилась от шумного суетного мира и жила в уединении, окруженная лишь учениками. Лисица эта, наделенная неведомой могущественной силой, поселилась в древнем кургане посреди непроходимых топей. Никто не может сравниться мудростью с этой пророчицей, в глазах которой полыхает священный огонь. Многие годы она живет отшельницей, сообщил А-горк, ибо общение с заурядными лисами осквернит чистоту дарованного ей знания.
     - Но тебя, малый, она наверняка допустила бы к себе, - заявил ш а л о п у т. - Я сразу смекнул - ты не чета обыкновенным лисам. Не сомневаюсь, О-толтол даже сделала бы тебя своим учеником. Да уж, можешь мне поверить. Если, конечно, ты сам захочешь удостоиться подобной чести. По-моему, твои способности не должны пропасть зря.
     Глубоко посаженные острые глаза и размеренный голос ш а л о п у т а словно гипнотизировали лисенка.
     Рассказав про О-толтол, ш а л о п у т перешел к притчам и чудесным историям. Завороженный А-сак слушал затаив дыхание и про себя негодовал на родителей, которые не удосужились открыть ему, что в мире столько удивительного и необычного. Правда, Камио рассказывал ему о Стране Львов, о слонах и тиграх, но эти диковинные края так далеко. А чудеса, про которые говорил странствующий лис, случались здесь, совсем рядом.
     К исходу дня ш а л о п у т окончательно пленил А-сака.
     - Ну, - произнес бродячий лис, вставая и потягиваясь, - идешь со мной?
     - Но куда?- Как куда? В гости к лисице-вещунье.
В этот момент из-за груды хлама выскочила О-ха. Она бросила на чужака свирепый взгляд и оскалилась. Вслед за ней показался Камио. В ту же секунду незнакомца словно ветром сдуло. А-сак оглянулся, почуяв запах родителей, а когда он вновь повернул голову, ш а л о п у т а по имени А-горк, лиса в потрепанной шубе, пропахшей сухими травами, и след простыл.
     - А кто были твои родители? - спросила как-то у матери О-миц.
     Маленькая шоколадно-коричневая лисичка уже начала линять, и на мордочке ее виднелись пятна ярко-рыжего меха.
     - Родители? - переспросила О-ха. - Ну, они были достойными лисами и жили к северу от Леса Трех Ветров, знаешь, того, где сейчас люди устроили парк. А в пору моего детства все было иначе: нору нашу окружал с в о й и вся земля была в нашем распоряжении.
     - Мне больше нравится город, - заметила О-миц. - Камио рассказывал мне об улицах, домах, мусорных бачках и всякой всячине.
     Камио, который, лежа поодаль, прислушивался к разговору, вскинул голову.
     - Им ведь придется жить в городе, по крайней мере поначалу, - принялся он оправдываться. - И я решил, прежде всего им стоит узнать о том, что их окружает, а не о том, что было когда-то.
     - Да, разумеется, только... - хотела возразить О-ха, но О-миц перебила ее:
     - О-ха, давай рассказывай о своих родителях!
     - Ну, что тебе еще рассказать? Мать моя погибала под гусеницами трактора - он переехал ее, когда она спала в поле. Это вышло случайно, фермер не собирался ее убивать. Вскоре после этого отец куда-то ушел, и больше я его не видела. Все, больше рассказывать нечего.
     - Что до моих родителей, - начал Камио, - то они были огромные...
     - Ты ври, да не завирайся, - поспешила остудить его пыл О-ха.
     Камио, казалось, смутился.
     - То есть я хотел сказать - они были не особенно огромные лисы,
     - поправился он. - Да, они были не столь высоки, как дубы. Мех моей матери уступал в яркости закату, что полыхает на вечернем небе. Отец мой не наводил трепета на окрестных медведей и не перепрыгивал через горные ущелья и реки, грохочущие по камням...
     Тут О-ха, которая раскусила его хитрость, предостерегающе кашлянула, и Камио осекся.
     - В общем, мех на их спинах серебрился, как у меня и как, вполне возможно, будет серебриться у вас, дети мои.
     - А почему у О-ха нет серебристых шерстинок? - поинтересовался
     А-кам.
     - У нее они есть, только разглядеть их труднее. Ведь мех ее намного светлее, чем мой. Вот отец мой был черным лисом, и серебристые шерстинки в его шубе так и сверкали.
     - Камио! - с укором воскликнула О-ха. - Разве бывают черные лисы?
     - Да, бывают! - возмутился Камио. - Мать моя была рыжей лисицей, а отец - самым настоящим черным лисом. И это чистая правда. Поэтому мех у меня такой темный. Беда с вами, лисицами-с и д у х а м и, дальше своей норы ничего не видите и не знаете. Да будет тебе известно, на свете есть разные лисы: лисы с огромными вислыми ушами, арктические лисы - белые как снег, вроде нашего А-сака, хотя он и не арктический лис. А еще есть пустынные лисы, ну и всякие... Только, врать не буду, из всех мы самые лучшие.
     - Правда? - насмешливо спросила О-ха, которая в глубине души была потрясена познаниями мужа.
     - Конечно правда, - ответил Камио, то ли не уловив насмешки, то ли решив пропустить ее мимо ушей. - А кое-где на свете, если хотите знать, еще сохранились волки. У меня на родине, например. Людям не удалось уничтожить их полностью.
     - И ты хочешь сказать, что сам видел волков?
     - Ну не то чтобы видел, но разговоров о них ходило много. Но я, разумеется, и сам видел волков - в зоопарке, - торжествующе заключил лис, и О-ха пришлось проглотить свое очередное ироническое замечание.
     - А что такое "зоопарк"? - полюбопытствовал А-кам, одновременно пытаясь схватить зубами хвостик О-миц.
     - Место, где люди запирают зверей в клетках и держат их там, пока те не умрут. - При одном воспоминании Камио содрогнулся.
     Ночью, когда лисята уснули, О-ха теснее прижалась к Камио и прошептала:
     - Как хорошо.
     - Что хорошо?
     - Нам хорошо. Мне хорошо с тобой.
     Незаметно для лисицы в ней что-то изменилось: не то чтобы образ
     А-хо потускнел в ее воспоминаниях, но он отступил в невозвратное прошлое. Теперь она была рада, что рядом с ней Камио, что именно он
     - отец ее детенышей. Как она ошибалась, что не доверяла ему! Он оказался прекрасным мужем и заботливым отцом. И теперь она сочла своим долгом сообщить ему об этом.
     Камио выслушал в напряженном молчании, и О-ха решила сменить тему.
     - Меня так тревожит А-сак, - заметила она. - Боюсь, когда он вырастет, его задразнят. Слишком он отличается от всех остальных лис.
     Камио фыркнул, словно борясь с неловкостью.
     - Нам незачем себя обманывать, О-ха, - наконец сказал он. - Сыну нашему в жизни придется туго. Белая шкура издалека видна врагам, да и свои, лисы, наверняка ему проходу не дадут. Ничего, поживем - увидим. Может, все и обойдется. А-сак не робкого десятка. Он хоть и мал, а уже видать, что с характером. Как знать, может, он обернет в свою пользу то, что он не такой, как все.- Но каким образом?
  - Хорошо, хорошо, я ухожу. Послушайте! - набравшись смелости, выпалил он. - Может, вас не затруднит повернуться и уйти отсюда. А то мои брат и сестра наблюдают за нами из-за угла, и...
     - Мне-то что с того? - Кот зевнул, распахнув зияющую пасть с острыми зубами. - Никуда я не пойду.
     - Ну... ладно, - уныло пробормотал А-кам.
     Понурый лисенок уже собирался убраться восвояси, когда кот вдруг истошно возопил, так как умеют лишь представители горластого кошачьего племени:
     - О нет, свирепый лис! Я не решусь вступить в бой с таким грозным врагом! Прощу, пощади меня. Клянусь, я не причиню вреда никому из твоих близких.
     От неожиданности шерсть на загривке у А-кама встала дыбом.
     - Ну, pissenlit, каково? - спросил кот, понизив голос. -
     Вернешься к своим героем-победителем. Давай проваливай, ты мне надоел.
     А-кам не заставил себя упрашивать и важно прошествовал к О-миц и
     А-саку.
     - Что ты ему сказал? - выдохнула потрясенная О-миц.
     - Да ничего особенного. Всего-навсего посоветовал быть осторожнее и держаться подальше от нашей свалки, - небрежно бросил
     А-кам, сердце которого все еще колотилось где-то в горле.
     А-сак кивнул.
     - Ты был немногословен, - заметил он, бросив на брата пронзительный взгляд.
     ГЛАВА 20
     Как-то поутру Камио вылез из норы-машины, тщательно проделав все необходимые ритуалы. С тех пор как у них появились детеныши, О-ха с особым трепетом относилась к подобным вещам. Камио держался в стороне, когда она обучала лисят обрядам, освящающим еду и воду, сопровождающим процесс ограничения владений, магическим действам, сопутствующим смерти. Он никогда не позволял себе непочтительно отозваться о ритуалах и традициях, но бесконечные песнопения, пляски, заклинания и баллады неизбежно нагоняли на него скуку.
     Впрочем, в глубине души он поражался, что О-ха хранит в голове все эти премудрости, что она знает такую пропасть туманных и изысканных выражений, заменяющих, к примеру, слово, означающее... скажем так, оставление меток.
     - Самое естественное дело, и нечего тут темнить, - бормотал он себе под нос, следуя новой лисьей тропой, проложенной через ж и в о п ы р к у. Путь этот вел через сады семнадцати домов, задворки фабрики, три аллеи, по мосту, по крышам множества гаражей и заканчивался у самого входа в парк. - Эка невидаль. Когда тебе приспичит, самое время пометить свой участок. Нет, им надо поднимать тарарам из-за чепухи.
     У ворот в парк лис остановился. За оградой копошились человечьи детеныши - со смехом и визгом они играли на площадке. Камио скользнул в заросли кустарника, что тянулись вдоль ограды, и, пользуясь ими как прикрытием, отправился вглубь, туда, где сохранился нетронутый островок леса. Камио решил кое-что разузнать.
     Надо было выяснить, жив ли барсук Гар. Когда они скрывались на болотах, О-ха часто вспоминала Гара добрым словом, и Камио хотелось порадовать ее хорошими известиями о старом приятеле. Конечно, могло оказаться, что полосатого ворчуна нет в живых, но в этом случае ничто не мешало Камио держать язык за зубами, во всяком случае до поры до времени.
     Идеальная парочка, О-лан и А-лон, погибли, Камио знал это. В ту ночь, когда город захлестнул Неизбывный Страх, обоих настигли пули.
     Многие звери нашли тогда свой конец, хотя не только не болели бешенством, но в большинстве своем вообще не были подвержены этому страшному недугу. А-магир тоже пропал - возможно, погиб, возможно, вновь отправился в дальнее странствие, как давно собирался. Вряд ли старому задире удалось спастись, подумал Камио. Взамен погибших в парке появились новые обитатели, и с некоторыми из них Камио уже довелось столкнуться.
     Лис углубился в остатки некогда обширной чащи. Он внимательно принюхивался к звериным меткам и следам, стараясь избегать дорожек, проложенных людьми, наконец он добрался до лисьей норы. Жилище явно не пустовало - земля вокруг была помечена. Камио остановился у входа и крикнул:
     - Есть здесь кто-нибудь?
     Вскоре из норы высунулся нос. Владельцем его оказался лис.
     - Что надо? - не слишком приветливо осведомился он.
     Камио догадался, что в норе незнакомца поджидает подруга и во всех других лисах он, вероятно, видит соперников.
     - Ты недавно здесь? - спросил Камио. - Когда ты здесь поселился?
     - А тебе какое дело?
     - Ты совершенно напрасно грубишь. На мой счет тебе волноваться нечего. У меня есть своя подруга, и чужими я не интересуюсь. Я разыскиваю сейчас барсука. Такого здоровенного старого брюзгу по имени Гар. Ты, случаем, не знаешь, жив ли он?
     Лис вылез из норы; теперь он смотрел несколько приветливее.
     - Барсуков здесь полно, только по именам я их не знаю. К югу отсюда, в зарослях терновника, есть целый барсучий городок, Ты понимаешь их язык, мустелит? (*2)
     - Мусте... Нет, не понимаю. Да, об этом я не подумал... Тот барсук, о котором я спрашивал, говорил на кините. Я-то больше ни по-каковски ни бельмеса. Мне и в голову не приходило...
     - Хочешь, провожу тебя? Сам-то я некоторое время жил с барсуками и понимаю их язык.
     Лис, столь враждебно встретивший Камио, теперь набивался к нему в закадычные друзья. Камио, однако, поблагодарил его за любезность и сказал, что боится отнять у нового знакомого чересчур много времени.
     Но лис не отставал. Он сообщил, что срочных дел у него сейчас нет и что зовут его А-райт.
     - Камио, - счел необходимым представиться гость.
     - Чудное имя. И выговор у тебя какой-то странный. Верно, ты с севера? Знавал я одного ш а л о п у т а, который пришел из Страны высоких гор. У него тоже был странный выговор, вроде твоего. И он вечно твердил о вереске и соснах.- Я не знаю, откуда я родом. То есть я помню свою страну, но не представляю, где она. Одно могу сказать точно - у меня на родине никакого вереска не было.
- Значит, ты не из Страны Высоких Гор, - заключил А-райт. - Того ш а л о п у т а послушать - у них везде вереск да вереск. Похоже, он у тамошних жителей из ушей растет. А сюда когда перебрался, тоже недавно? - продолжал он. - В пору Завывая здесь ужас что творилось.
     Люди совсем ума лишились, едва всех нас не уничтожили. Да, настоящее побоище, иначе не назовешь. Убивали все живое, только воробьев не трогали, а, клянусь Большим Лесом, этих тварей на свете и так предостаточно. И проку от них мало - поймаешь воробья, так на один зубок не хватит, комок перьев, и ничего больше. Зато уж гомону от них! Голова трещит. Ты бы слышал, какой шум они поднимают здесь по утрам. На рассвете соберутся стаей и давай чирикать. Никакого сладу с ними нет. По-моему, даже скворцы лучше, ей-ей, куда лучше. Как раз перед твоим приходом я говорил О-ройт...
     По дороге лис успел утомить Камио своей неумолчной болтовней, и тот клял себя последними словами за то, что не сумел отвязаться от этого говоруна. Когда они добрались до барсучьего городка, у Камио буквально уши завяли от всей той чепухи, которую ему пришлось выслушать.
     А-райт, подражая барсукам, возвестил о своем прибытии хриплым утробным голосом и юркнул в лаз. Пропадал он долго, а вернувшись, сообщил, что старый барсук, по описанию напоминающий знакомого
     Камио, живет в одиночестве, в собственной норе. А-райт вызвался сопроводить туда нового друга.
     - Нет, нет, - тщетно сопротивлялся Камио. - Ты только покажи мне, в какой это стороне, и я сам его найду. Я и так доставил тебе много хлопот.
     - Да какие там хлопоты, - фыркнул А-райт. - Представляешь, хотя я неважно говорю на мустелите, мне вполне удалось объясниться с теми, внизу. Всегда можно обойтись парой слов, а если этого мало, пускаешь в ход знаки, и всем все понятно. Общительность, вот что главное. Сам-то я на редкость общительный. Со всяким могу найти общий язык, и с этими барсуками говорил бы хоть весь день напролет, если бы только... Знаешь, мы, лисы, при случае неплохо уживаемся с барсуками, но все же эти полосатые грубияны совсем на нас не похожи.
     Не умеют себя вести, эта их глупая привычка теснить тебя к выходу... приходится делать вид, что ничего не замечаешь... Да, забавный они народ... и, конечно, болтуны страшные, но тут уж ничего не поделаешь. Лично я полагаю...
     Не повезло сегодня барсукам, с сочувствием подумал Камио.
     Странно еще, как они не разорвали этого зануду на куски и не закусили им на завтрак.
     Когда они добрались до барсучьей норы, Камио решил, что настал момент распрощаться с новым приятелем. Тот, однако, никак не желал понимать, что Камио надо наедине поговорить с Гаром. Когда Камио сказал ему об этом напрямик, А-райт обиженно надулся, но в конце концов многословно пожелал Камио всего наилучшего. На это ушло не меньше времени, чем на поиски жилища Гара. Когда А-райт скрылся в чаще, Камио испустил вздох облегчения, встряхнулся, сунул морду в лаз и окликнул:
     - Здесь живет Гар?
     Ответа не последовало.
     - Я ищу барсука по имени Гар, - опять закричал Камио. - Не он ли хозяин этой норы?
     Внезапно где-то за спиной лиса раздалось шуршание и хриплый голос пробурчал:
     - Ха, лис. Сюда. Я здесь.
     Камио высунул голову из норы, повернулся и увидел, что в стороне, под ясенем, стоит крупный седой барсук. Он угрюмо посматривал на своего гостя. Лис приблизился к нему:
     - Так это ты Гар? Да, теперь я тебя узнаю. Ведь однажды мы с тобой встречались. Помнишь, когда О-ха жила у вас в городке.
     Барсук удивленно приподнял бровь:
     - О-ха? Та славная лисичка. Так ты с ней знаком. А в мою нору зачем сунулся?
     - Я муж О-ха. Меня зовут Камио.
     Во взгляде барсука зажглись живые искорки.
     - Она жива?
     Камио кивнул:
     - Жива и здорова. У нас есть детеныши, целых трое. Сейчас мы живем в ж и в о п ы р к е.
     - Хорошее дело, - пробурчал старый барсук. - Детеныши - это хорошо. Очень хорошо. Ну заходи, лис, гостем будешь. Поговорим о том о сем.
     И Гар, неуклюже переваливаясь, направился к входу в свое жилище.
     Камио последовал за хозяином, миновал длинный коридор и оказался в спальне. Оба устроились на подстилках из сухой травы, и Гар сделал лису знак говорить. Камио поведал все, что они с О-ха пережили с тех пор, как ушли из леса. Барсук, слушая, порой одобрительно кивал, порой, когда речь заходила о выпавших на долю лис опасностях и злоключениях, тихонько бормотал себе под нос. Когда Камио закончил свой рассказ, Гар задумчиво покачал огромной полосатой головой:
     - Значит, у лисички все в порядке. Жизнь повернулась к ней светлой стороной. А этот пес, про которого ты говорил, Хваткий или как бишь его? - Барсук вновь тряхнул головой. - Как это собака ужилась с лисами, не представляю. В мире много загадок, очень много.
     Значит, в ту безумную ночь вы спаслись. Я тоже спасся, я один. Все другие барсуки, мои соседи, погибли.
     - Мне так жаль, - вздохнул Камио. - Всему виной А-конкон, тот свихнувшийся лис.
     - Когда мне рассказали, что он выкинул, я ужасно злился, но сейчас остыл. - Гар сморщил нос. - Я старый барсук, очень старый. В голове у меня все мешается. Мир расплывается перед глазами.
     - Ты много повидал на своем веку, - вежливо заметил Камио. - Но как тебе удалось спастись? Ты тоже вовремя убежал из леса?
     - О, это чудесная история. Невероятная история. Случись это с
     Гаром в молодости, наверняка у него ум зашел бы за разум и он возомнил бы себя избранным барсуком. В ту ужасную ночь...
     Барсук, для пущего эффекта, сделал паузу и завозился, усаживаясь поудобнее. Камио заметил, что на задних его лапах жилы вспухли узлами.
     - В ту ночь Гар отправился на охоту и брел по холодному снегу.
     Да, и вдруг выстрелы - банг! банг! банг! банг! Гар, сказал я себе, там, внизу, творится что-то недоброе. Потом вдруг человечий запах, отовсюду человечий запах. Люди поднимались на холм. Запах ружей.
     Человечий лай и запах страха. Ужас проник в мое сердце, и я замер недвижно, как камень, - продолжал барсук. - От страха я соображал хуже неразумного котенка. Если Гар затаится, люди пройдут мимо и ничего ему не сделают, говорил я себе. Потом я увидел на снегу свет.Фонари, много фонарей. Выстрелы раздавались еще и еще. Я понял: пришла моя погибель. Люди появились здесь не для забавы. Слишком много людей. Слишком много ружей. Слишком много страха. Я помчался к опушке леса, и вдруг... вдруг я увидел яркую звезду. Она плыла по небу и издавала вот такой звук. - В глотке у старого барсука тихонько зарокотало. - Она то зажигалась, то гасла... То зажигалась, то гасла... - Барсук, казалось, потерял нить рассказа, но спустя несколько мгновений спохватился: - Гар, сказал я себе, это неспроста. Это знак. Следуй за этой таинственной звездой, что мигает в ночи. Она укажет тебе путь. Наверняка ее послали тебе духи великих барсуков, Фрума и Геолка. И я смело двинулся вслед за звездой, хотя она повела меня вниз, на окраину города. В домах не было огней.
Людей не видать. Посреди улицы я заметил лаз, ведущий под землю, в человечью нору. Железной крышки не было. Я спустился вниз, в длинный коридор. И пробыл там долго-долго. Звезда спасла Гару жизнь.
     Показала, где спрятаться. И люди не нашли его.
     Гар еще долго рассказывал, как жил в канализационных трубах, которые там, в недостроенном квартале, еще не действовали. Пробыв там несколько дней, барсук решил, что пора выбираться наверх, а не то канализация заработает и он утонет или задохнется от вони.
     Однажды утром он высунул голову из люка, и вновь перед ним предстало чудесное видение. Вдоль улицы росли молодые деревца, тоненькие прутики. На холодном зимнем солнце они сверкали, точно были сделаны из чистого серебра.
     - Ты не видал подобного дива, верь моему слову, - таинственно прошептал Гар. - Кора их так блестела, что слепила глаза. Сперва я подумал, они целиком отлиты из металла. Гар, вот тебе еще одно знамение, сказал я себе. Уноси отсюда лапы, как велят тебе Фрума и
     Геолка.
     Пока барсук рассказывал, им то и дело овладевала дрема, и Камио приходилось покашливать или шевелиться, чтобы напомнить хозяину о своем присутствии.
     - Ну а сам-то ты как? - спросил Гар, завершив свое повествование. - Доволен жизнью?
     - Я? Вполне. У меня все в порядке.
     - Ты ведь не из наших краев. Говоришь не так, как здешние. А, я вспомнил. Ты из далекой страны. Верно?
     - Верно. Там, на родине, люди поймали меня и отправили сюда. Не знаю уж, как я очутился в этой стране, - меня напичкали какой-то гадостью, и я спал без просыпу. Раньше, до зоопарка, я жил в предместье, где дома невысокие, а широкие улицы обсажены деревьями.
     Когда я был детенышем, считал, что мир невелик и, если постараться, за один день его можно обежать целиком.
     - Да, в молодости всем нам не хватает разума... разума и знаний.
     Но теперь мир меняется на глазах, Камио. За всем и не уследишь. И мы должны с этим смириться. Может, ты думаешь, тебя занесло в удивительную страну, где все наперекосяк? Но мне, Гару, тоже все здесь в диковинку, хотя я родился в этих краях. Теперь их не узнать.
     Камио попрощался с барсуком и выскользнул из норы, хозяин погрузился в сон прежде, чем гость его оказался наверху. Старый барсук здорово одряхлел, и, судя по всему, ему недолго осталось жить, решил Камио. Громадное туловище Гара, казалось, стало тяжелым для своего обладателя, а во взгляде слезящихся глаз появилось что-то потустороннее. Что ж, размышлял лис, барсуку нечего пенять на судьбу: он прожил долгую жизнь, видел много лет и зим и, наверное, расстанется с миром без особого сожаления.
     Вернувшись домой, Камио чуть было не столкнулся с людьми - двумя рабочими, которые возились среди куч железного хлама. Этим рабочим уже случалось заметить лиса. Стоило им увидеть мелькнувший за ржавыми обломками рыжий хвост, они оживлялись и принимались лаять и размахивать руками. Но все же у Камио были основания надеяться, что дикие звери не слишком их интересуют. Пронзительный визг детенышей наверняка доносился до рабочих, но то ли он не возбуждал у них особого любопытства, то ли им просто было лень отправиться на поиски. Так или иначе, они не предприняли никаких попыток узнать, кто же поселился у них на свалке, среди старых машин. За свою жизнь
     Камио успел выяснить, что большинство людей ничего не имеет против лис и отнюдь не считает их соседство неприятным. Заметив, что лисы устроили в их владениях нору и вывели детенышей, люди ничуть не сердились, напротив, они, похоже, даже гордились оказанной им честью. Камио пришел к выводу, что, пока лисы держатся скромно и не досаждают людям, обитатели города вполне мирятся с их присутствием.
     Более того, когда к ним приходят гости, они указывают на лис с довольным видом и, наверное, говорят при этом: "Посмотрите, какая занятная семейка поселилась у нас в саду". Сельские жители - совсем другое дело, они видят в лисах заклятых врагов, и, надо признать, виной тому не только застарелое предубеждение - ведь соплеменники
     Камио и впрямь не прочь поживиться домашней птицей.
     Не замеченный людьми, лис скользнул в узкий проход, добрался до своей норы-машины и скрупулезно проделал все обряды, предшествующие входу в жилище. О-ха поднялась ему навстречу. Вид у нее был утомленный. Лисята, без сомнения, не дали матери ни минуты покоя.
     Роскошный хвост О-ха находился в плачевном состоянии - детеныши, играя, ощутимо его потрепали.
     - Ты слишком балуешь этих сорванцов, - заметил Камио, бросив ласковый взгляд на спящих лисят, свернувшихся в один рыжий клубок.
     - Может быть, - согласилась О-ха. - Трудно отказать им в чем-то.
     У меня целый день маковой росинки во рту не было. У нас поблизости ничего не припрятано?
     - А то как же. Под старым котлом есть кое-что. Погоди, сейчас принесу.
     Камио опять вылез из машины и вскоре вернулся с пакетом чипсов, который несколько дней назад подобрал на тротуаре. О-ха с жадностью накинулась на еду.
     - Где тебя весь день носило? - спросила она, покончив с чипсами.
     - А! Я был в гостях. Узнал, что в парке Трех Ветров живет твой старый приятель, и решил его навестить.
     - Какой такой приятель?
     - Гар, барсук, кто ж еще.
     Глаза О-ха засияли радостью.
     - Гар? Он жив? Спасся во время Неизбывного Страха?
     - Ему явилось знамение, - сообщил Камио. - Покровители Гара, духи великих барсуков, послали ему путеводную звезду, а потом, когда опасность миновала, известили его об этом, посеребрив деревья на улице. Славный он старикан, правда? Я даже не ожидал, что он окажется таким добродушным.
     - Значит, ты застал его в добром расположении духа. Тебе повезло. Это с ним нечасто бывает.
     - Ну, так или иначе, он был счастлив узнать, что ты жива и здорова. Я, скажу честно, даже малость взревновал. Хорошо еще, я так неколебимо уверен в тебе и в твоей безграничной привязанности. Уж какие он расточал тебе хвалы, тут любой муж насторожился бы.
     Послушать его, без тебя и солнце утром не встанет. Похоже, он души в тебе не чает.
     О-ха явно была польщена.
     - Да, мы с ним неплохо ладили, некоторые звери любят, когда в них нуждаются. А мне тогда очень нужен был кто-то, с кем я могла поговорить, поделиться своими горестями. Мне тогда приходилось несладко. А Гар, он такой сильный и надежный.
     - Это верно, силы ему не занимать. И характера тоже. Сразу видно, привык распоряжаться. Как прикрикнет на меня! Ты, говорит, смотри у меня, береги О-ха как зеницу ока. А не то я с тобой разберусь. Представляешь, когда я с ним разговаривал, у меня даже голос дрожал. Не от страха, конечно, а от уважения. Сама знаешь, такое со мной случается нечасто.Опустив голову на лапы, лисица погрузилась в свои мысли и воспоминания.
- А какие знамения видел Гар? - спросила она несколько минут спустя. - Ему правда явились чудесные видения? Или он шутил?
     Камио пришло на ум, что от О-ха слышать такое довольно странно.
     Ведь сама она не только верит в существование лисьих духов, но даже утверждает, что один из них предстал пред ней и отвел к телу погибшего мужа. Но возможно, лисьи духи для нее - реальность, а не видения.
     - Меньше всего он походил на шутника. По-моему, он говорил правду. То есть верил, что говорит правду. Хотя на самом деле...
     - Что?
     - Насчет путеводной звезды, плывущей по небу, я ничего тебе не могу объяснить. А что до серебряных деревьев, скажу точно - это всего-навсего белые березы.
     Лисица резко вздернула голову:
     - Но ты не сказал этого Гару?
     - Нет, конечно. Зачем разбивать фантазии? Он ведь никогда раньше не видел берез?
     - Не знаю. Наверное, нет. Здесь не было берез до того, как построили город. Я сама впервые увидела березы, когда мы с тобой переселились в ж и в о п ы р к у. В Лесу Трех Ветров издавна росли дубы, вязы, дикие сливы, буки. А берез не было. Ты прав, когда их освещает солнце, они...
     - Они, как сказал Гар, так сверкают, что слепят глаза.
     - Славный старый Гар, - сквозь дрему пробормотала лисица. - Надо бы мне сходить в лес, повидаться с ним. Попозже, когда наши лисята подрастут... - И она уснула.
     Ей снился сон. Она бредет по залитой светом пустоши, внезапно на пути ее вырастают черные преграды. Это железные решетки, как в зоопарке, о котором ей рассказывал Камио. Она знает, за ней гонятся, но снег не дает ей бежать, она проваливается в него по брюхо. И вдруг тень...
     Часть пятая
     КОШМАР НА УЛИЦАХ
     ГЛАВА 21
     К тому времени, как прилетел Ласкай, лисята очень выросли. Если поблизости не было людей, они покидали свалку и резвились на улице, играя и сражаясь друг с другом. Они наловчились выслеживать пауков и хватать их лапами. Подпрыгнув, они ловили ртами бабочек. Исподтишка подкрадывались и набрасывались друг на друга, совершенствуясь в охотничьих навыках. Утомившись, они не спешили вернуться в родную нору-машину, под бок к родителям. Каждый находил для себя в грудах хлама укромное местечко и спал там. Теперь лисята добывали себе пропитание самостоятельно, роясь в мусорных бачках ближайших домов.
     Порой им приходилось убегать от собак и людей, но это было необходимой наукой. О-ха, как бы ей того ни хотелось, больше не могла ограждать свое потомство от всех опасностей и тревог - для лисят наступила пора жить собственным умом, следовать собственным инстинктам. И хотя они все еще оставались рядом с родителями, час разлуки неотвратимо приближался.
     Разумеется, О-ха и Камио по-прежнему неустанно пеклись о здоровье и благоденствии своих детей и часто беседовали с ними, стараясь помочь советами и разъяснениями.
     Однажды О-миц заявила, что впредь будет обходиться без первой буквы О в своем имени.
     - Зваться О-миц так старомодно, - объяснила лисичка своей ошарашенной матери. - По-моему, просто Миц куда лучше. Мне так больше подходит. Вообще, эти буквы А и О - ужасная глупость. Словно без них не ясно, кто лис, а кто лисица. Спроси у молодых. Тебе каждый скажет, что не видит смысла в подобной. ерунде.
     О-ха не замедлила осведомиться у сыновей, каково их мнение на этот счет.
     А-кам ответил, что у него нет никакого мнения и что лично он вполне доволен своим именем.
     - Я не собираюсь ничего менять, - успокоил он мать. - Ох уж эта
     О-миц! Вечно она дурит.
     А-сак, альбинос, сообщил, что подумывает, не прибавить ли, в соответствии с давней лисьей традицией, повторный слог к своему имени.
     - Если я стану лисом-философом, меня должны звать А-саксак, - сказал он. - Но я еще ничего не решил. Жду знамения. А прождать его можно всю жизнь.
     Что же касается решения сестры, то А-сак лишь вздохнул, узнав о нем:
     - Глупая лисица. Голова забита чушью. Жаль мне ее, право, жаль.
     Но ничего, подождем, пока она встретит лиса, дурачка себе под стать.
     Тогда и увидим, захочет ли она оставаться просто Миц.
     Миц в свою очередь не дала спуску обоим братьям.
     - Вот парочка тупиц! - возмутилась она. - А-кам до того обленился, что не может мозгами пошевелить. Пень, да и только! А про этого беднягу А-сака и говорить нечего. Совсем свихнулся - вообразил себя избранником судьбы, а сам не видит ничего дальше собственного белого носа.
     День ото дня характер каждого лисенка выявлялся все определеннее. Возможно, все трое росли не совсем такими, какими желала бы их видеть О-ха. Как и все матери на свете, лисица недоумевала, поняв, что дети ее выбирают для себя собственный путь, а не тот, о котором мечтали для них родители.
     О-ха вовсе не хотелось, чтобы дети походили на нее как две капли воды, но в мечтах каждый из возлюбленных чад представлялся ей блистательным средоточием всех мыслимых и немыслимых лисьих совершенств. Что до Камио, он был вполне доволен своими отпрысками и лишь приветствовал любое проявление своеобычности со стороны лисят.
     Сразу видно, сокрушенно думала О-ха, что муж ее прибыл издалека и у него довольно странные представления о роли, уготованной лисьему племени в судьбах мира. Некоторые черты и свойства, которые она принимала в муже, вовсе не стоило передавать детенышам. Камио подчас проявлял излишнее свободомыслие, вел себя чересчур непосредственно, пренебрегая правилами этикета. О-ха понимала: то, что она любит в нем, в муже любой другой лисицы она безоговорочно осудила бы. Да, порой приходило ей на ум, не будь она сама столь привержена традициям, не сдерживай она постоянно Камио, он, пожалуй, натворил бы бед и вызвал бы неодобрение лисьего общества. Пусть уж лучше дети пойдут в нее. Пусть они чтят обычаи и законы своего племени.
     О-ха всей душой желала внушить лисятам, что они должны держаться подальше от усадьбы на окраине города. Она так часто и так настойчиво твердила им об этом, что, как это нередко случается, достигла обратного результата. Запугивания матери разожгли любопытство лисят, и двое из них решили воочию увидеть, что за невыразимый ужас скрывается за кирпичной стеной, окружающей дом и сад.
     На исходе лета в сухих, поблекших травах полно насекомых - беспрестанно жужжа и треща крылышками, они свершают головокружительные прыжки и перелеты с листка на листок, со стебля на стебель. За ними терпеливо наблюдают жабы; выждав момент, когда добыча приблизится к ним, они хватают ее своими длинными узкими языками. Ужи, вдоволь понежившись на солнышке, уползают в луга искать гнезда полевых мышей, владельцы которых при виде смертного врага замирают, не в силах двинуться; жуки, сложив сверкающие крылья, отливающие золотом и медью, устраиваются в засаде, заметив неосторожную гусеницу, вихрем налетают на нее и разрывают на куски.
     В крошечном мирке у самой земли кипит жизнь, жестокая, неумолимая, полная страстей. Ежедневно миллионы обитателей этого мирка находят свою погибель или одерживают победу в борьбе за существование.Век здешних жителей короток, как мгновение. Стоит круглой личинке с удобствами устроиться в стволе дерева, как зеленый дятел, отчаянно размахивая головой, принимается долбить кору, и вскоре в убежище злополучной личинки просовывается гибкий зазубренный язык, который дятел способен вытянуть так, что он становится в четыре раза длиннее его клюва.
Миц и А-кам приблизились к ограде усадьбы. Меж асфальтированным шоссе и красной кирпичной стеной зеленела полоска некошеной травы и тянулся ряд деревьев. Лисята спрятались в траве, так чтобы люди, проносившиеся мимо в машинах, не заметили их, и принялись осматриваться. Вся стена была увита плющом. Цепляясь за него, лисята вскарабкались наверх. Оказавшись на стене, они, ловко балансируя, направились по краю ограды вдоль сада, принюхиваясь и прислушиваясь.
     У обоих душа уходила в пятки, но все же они время от времени бросали быстрые взгляды вниз, высматривая, не покажется ли там исполинский пес. Однако чудовища, которым в детстве пугала их мать и о котором она так часто предупреждала их, когда они стали старше, было не видать.
     - Наверняка никакой такой собаки и на свете нет, - храбро заметил А-кам. - Все это выдумки О-ха. Не понимаю, почему она не хочет, чтобы мы сюда ходили.
     - Нет, - покачала головой юная лисичка - Камио тоже говорил про этого жуткого пса. Да и вообще, ты что, О-ха не знаешь? Она врать не будет.
     - Ну хорошо, где оно тогда, это хваленое страшилище? Может, спрыгнем вниз и осмотрим все хорошенько? Вон в том пруду наверняка полно вкуснющих лягушек.
     Лисичка наставила нос по ветру и навострила уши, но не уловила никаких тревожных предостережений. Правда, Ласкай изменил направление, и Миц никак не могла понять, приносит ли он ей запахи сада или, наоборот, относит их прочь от стены. Полагаться на зрение не в лисьих правилах, но своему острому слуху Миц вполне могла доверять. Из сада доносилось множество звуков, но ни один из них не говорил о близости собаки.
     - Нет, спрыгивать не будем, - все же возразила лисичка. - Нечего нам туда соваться
     Она еще не договорила, а ее бесшабашный братец уже перепрыгнул на ветку дерева, росшего у самой ограды, по ней дополз до ствола и, перебираясь с сука на сук, спустился почти до самой земли.
     - Видишь! - крикнул он, обернувшись к сестре. - Я же тебе говорил, ничего страшного! А ты трусиха!
     Вдруг что-то вихрем вылетело из-за деревьев, перед глазами Миц мелькнуло коричневое пятно, и в то же мгновение в ноздри лисички ударил резкий собачий запах.
     - А-кам! - взвизгнула она.
     А-кам уже понял, что он в опасности. Прежде чем Миц успела закричать, он уже уцепился за сук, довольно высоко от земли, и повис. Пес, с пеной у рта, подпрыгнул за ним. Раздался ужасающий лязгающий звук - челюсти риджбека что-то схватили. А-кам испустил душераздирающий вопль, мордочка лисенка исказилась от боли.
     Ошеломленная Миц не сразу поняла, что произошло.
     Лисенок, цепляясь за сук передними лапами, висел, но каждая секунда угрожала ему падением. Громадный пес, потеряв равновесие, повалился кверху лапами в заросли папоротника у подножия дерева.
     А-кам истекал кровью. Решившись наконец взглянуть на брата, Миц с ужасом увидела, что хвост его откушен начисто.
     - Держись! - завопила она, стараясь унять дрожь в голосе. -
     Карабкайся выше, А-кам! Карабкайся выше!
     Но А-кам, задыхаясь от боли и от усилий, лишь болтал в воздухе задними лапами, безуспешно пытаясь найти какую-нибудь опору. Ему никак не удавалось подтянуться, и он мотался как тряпка, судорожно цепляясь за ветку.
     Сейбр тем временем поднялся и носился внизу с окровавленным хвостом в зубах. Он яростно потряс своей добычей, а потом выплюнул хвост - презрительно, словно дохлую крысу.
     - Этим летом я уже прикончил одну лису, - прорычал он. - Ты будешь вторым. Сам-то я не ем вас, гадость такую. Выбрасываю воронам. Эй, ты, не трепыхайся. Все равно от меня не уйдешь. - И пес немного отступил, чтоб взять разбег перед прыжком.
     А-кам все-таки изловчился и подтянул задние лапы, а Миц подбежала к брату и схватила его за загривок. Пес, громко топоча, разбежался и подскочил, но все же не достал до той ветки, где сжался комочком А-кам. Лисенок немедленно перебрался на стену - он едва не терял сознание, и кровь по-прежнему хлестала из раны. Он спрыгнул, точнее, свалился со стены и растянулся на траве, не в силах подняться. Вслед за ним спрыгнула Миц. Она подбежала к брату и в отчаянии уставилась на него - бока А-кама ходили ходуном, язык вывалился изо рта, и трава под ним покраснела от крови.
     - А-кам, ты можешь встать? - лепетала Миц. - Вставай, прошу тебя! Что же делать? Может, мне сбегать, позвать О-ха и Камио?
     Лисенок попытался приподняться и опять бессильно рухнул.
     - Нет, мне не встать.
     А из-за кирпичной стены раздавались ругательства и насмешки.
     Сейбр знал, где они, знал, что они не могут убежать.
     - Что, лисье отродье, получил? - надрывался пес. - Остался без своей поганой трубы! Сейчас отдам твое украшение цыплятам, пусть обклюют его дочиста.
     - А-кам, ну пожалуйста, попытайся встать, - умоляла Миц.
     А-кам послушно поднялся, запинаясь сделал несколько шагов, но, стоило ему дойти до шоссе, лапы его подкосились, и он упал на асфальт.
     - Уходи с дороги, тебя переедет машиной! - во всю глотку завопила Миц.
     По дороге мчалось несколько автомобилей. Один из них резко свернул в сторону, чтобы объехать А-кама, шины прошуршали по асфальту на волосок от лисенка. Другой, идущий следом, с визгом затормозил.
     Миц, опустив голову на лапы, затаилась в траве, с бешено бьющимся сердцем наблюдала, как дверца машины открылась, как оттуда вышел человек. Он обернулся к оставшимся в автомобиле и что-то пролаял. Потом человек - это был самец - направился прямиком к беспомощно распростертому А-каму. Лисенок никак не мог отдышаться, но, увидев протянутые к нему руки, он оскалился и зарычал:
     - Не смей меня трогать, а не то...
     Человек, как видно, испугался и повернул назад, к машине. Но лисенок был слишком слаб, чтобы бежать. Надев толстые перчатки, человек вновь подошел к А-каму, поднял его, положил своего пленника в багажник, а сам вновь уселся за руль. Мгновение спустя машина скрылась из виду.
     - А-кам... - растерянно прошептала Миц.
     Все случилось так быстро, что потрясенной лисичке казалось - это кошмарный сон. Только что они с братом вместе играли, не задумываясь об опасностях, отправились на разведку в усадьбу. Им было так весело, так интересно, и вдруг А-кам получил ужасную рану, а теперь и вовсе исчез, и ей, Миц, придется одной вернуться к матери и сообщить о том, что они больше не увидят А-кама.
     Горе, которое испытала О-ха, узнав о постигшей А-кама участи, едва не свело лисицу с ума. Материнские инстинкты еще сохранили неодолимую власть над ней, и она тосковала по сыну даже больше, чем по А-хо, своему первому мужу. Несколько дней подряд лисица недвижно лежала у входа в жилище, ожидая, что за ней явится лисий дух и отведет ее к телу А-кама. Какая-то часть ее существа отчаянно надеялась, что лисий дух не придет никогда. И все же у О-ха почти не было сомнений в гибели сына, и ей мучительно хотелось найти его тело и справить над ним все прощальные обряды. Вновь, в который раз, на лисицу накатила волна жгучей ненависти к злобному чудовищу, обитавшему в усадьбе.
     Камио тоже был в отчаянии, хотя и не подавал виду: из трех лисят
     А-кам больше всех походил на отца, и Камио в глубине души отдавал ему предпочтение. Миц была мамочкиной дочкой, А-сак, погруженный в свои философские раздумья и мистические прозрения, рано отдалился от родителей. А-кам, конечно, звезд с неба не хватал, был не прочь полениться, повалять дурака, но он был такой добродушный и милый.Хотя, судя по неугомонной натуре лисенка, близилась пора, когда он оставит родителей и отправится странствовать. Камио знал: куда бы судьба ни занесла сына, в нем всегда будет жить частичка его самого,
Камио.
     Миц завывала без умолку. Лисичка была убеждена, что брат пропал по ее вине.
     - Это я подстрекала его отправиться в усадьбу, - по секрету сообщила она Камио. - Если бы не я, он был бы жив-здоров. Почему только я такая идиотка!
     - Ты вовсе не идиотка, Миц. Просто ты слишком молода, - успокаивал дочь Камио. - Не терзай себя попусту. Это все моя вина. Я за вами не уследил. Не объяснил вам как следует, что к чему. Знаешь, тот гнусный пес в усадьбе и так принес твоей матери много горя. А как-то раз едва не прикончил нас обоих. Да, забавный тогда вышел случай. Представляешь, мы плохо поняли друг друга, все перепутали и в результате поодиночке отправились в усадьбу - друг другу на выручку.
     - Ты и О-ха? Вы сами сунулись в усадьбу? - недоверчиво переспросила Миц. Глаза ее округлились от удивления.
     - Ну да. Так что все в свое время делают глупости, не только ты.
     Мы тогда были уже взрослыми лисами, да что толку. Сама знаешь, взрослые часто говорят разумно, а поступают совсем наоборот. Не вешай нос, Миц. Подумай лучше о жизни, которая тебя ожидает. Не к чему корить себя за ошибки, совершенные в прошлом, поверь. В жизни и без того хватает неприятностей. Всегда смотри вперед, малышка.
     - Попробую, - согласилась Миц.
     К концу лета двоих оставшихся лисят уже можно было счесть вполне взрослыми. И когда в воздухе ощутились первые дуновения Запасая, для них, как и для всех молодых лис, наступила пора расставаться с родителями и родной норой. А-сак должен был подыскать себе подругу.
     Но, как выяснилось, он отнюдь не питал склонности к семейной жизни.
     - Я слыхал о мудрой лисице, что живет в кургане, - как-то сообщил он родителям. - Это не простой курган, он не похож на те, что создала природа. Напоминает холмики, что насыпают кроты, только более пологий, круглый и сплошь порос дерном. И конечно, во много раз больше кротиных холмиков. Мне рассказывали, внутри там множество спален и коридоров, а в самом центре хранятся человечьи останки.
     О-толтол, лисица-вещунья, которая живет в кургане, утверждает - это кости одного из первых охотников, вышедших из Хаоса Моря при помощи кошек и собак.
     - О-толтол? - встрепенулась О-ха. - Лисица, говоришь? И что, молода она?
     - Да, лисица. Но только она не из тех, кто только и думает, как завести себе дружка и наплодить детенышей, - презрительно отрезал
     А-сак. - Не надо мерить всех по своей мерке, О-ха. Мудрая О-толтол, подобно мне, пренебрегает низменными потребностями тела и отдается высоким потребностям духа. Много лет и много зим прожила она в кургане затворницей и ни разу не видела солнечного света. Она решила умереть там, не удостоив мир прощальным взглядом, ибо не желает, чтобы взор ее осквернили своим видом мерзкие двуногие твари.
     - Это люди, что ли?
     - Кто же еще. Они заполонили землю без остатка, и О-толтол не хочет, чтобы их отвратительный лай достиг ее ушей, а удушающий смрад
     - ее ноздрей. Никто из презренных двуногих тварей не в состоянии отыскать вход в курган отшельницы.
     Камио понимающе кивнул:
     - Ясно. А ты, я вижу, вознамерился найти этот курган. Что, тоже собрался остаток дней провести в темноте, чтобы уберечься от скверны?
     - Нет, - изрек белый лис, бросив на отца высокомерный взгляд. -
     Но ты прав, я хочу отправиться к великой отшельнице О-толтол и попросить ее, чтобы она снизошла к моему невежеству и просветила меня своей мудростью. Темнота и тишина обострили ее ум, и ей открылось многое из того, что для простых лис до скончания веков останется тайной. Ей являются пророческие видения, и глубина доступных ей откровений превышает наше понимание.
     - Вот как? Ну что ж, в таком случае будем с особым нетерпением ждать, когда ты вернешься к нам, А-сак. Глядишь, и нас малость просветишь обретенными знаниями.
     - По моему твердому убеждению, - возразил А-сак, - дети, оставив родительскую нору, не должны возвращаться туда вновь. Возможно, когда-нибудь нас сведет случай. Но сам я не буду искать с вами встреч, так и знайте. Мне предстоит путь духовных свершений, а значит, я должен забыть о том, что происхожу из простой, заурядной семьи, чуждой высоким порывам.
     - Ты что, стыдишься нас?
     - Не стыжусь, нет. Я благодарен вам, и даже питаю к вам определенное уважение. Но в конце концов, вы с матерью лишь средство, давшее мне возможность явиться в мир. И теперь, когда миссия ваша окончена, мало что связывает меня с вами. Ты сам понимаешь, нас привлекают разные стороны жизни.
     - Понимаю, как не понять. Ты, похоже, вообразил себя светочем духовности, а нас - жрецами тьмы.
     А-сак затряс своей белой головой. Взгляд его красных глаз встретился с грустным взглядом Камио.
     - Вижу, ты обиделся, - произнес молодой лис. - Решил, если я намерен покинуть вас в поисках своего предназначения, значит, я вами пренебрегаю. Но это не так. Да, вы скромные, ничем не примечательные лисы, но вы навсегда останетесь моими родителями. И когда я обрету наконец путь к истине и имя мое прогремит среди лисиного племени, вы по праву будете гордиться своим сыном и дарованным ему высоким уделом. Знаю, и ты, и мать предпочли бы потерять меня, а не А-кама.
     Будь на то моя воля, я бы сам поменялся местами с братом. Уверен, дух мой только возвысился бы после подобных испытаний. О, пусть страшный Пес, порождение Тьмы, лишит меня хвоста! Пусть коварные двуногие твари захватят меня в плен! Я жажду страданий!
     Камио покачал головой:
     - Довольно, А-сак. Надеюсь, расставшись с нами, ты найдешь не только испытания, но и те совершенства, о которых мечтаешь. Помни, что бы ни случилось, твои скромные родители всегда дадут тебе кусок и местечко в своей норе. А если после того, как слава увенчает твое чело, ты снизойдешь к их убожеству и удостоишь своего посещения, их счастью не будет пределов.
     - Я в этом не сомневаюсь. Поверь, Камио, я очень привязан к тебе и к О-ха. Просто я не даю волю чувствам, особенно сейчас, перед разлукой. Истинному философу должна быть присуща сдержанность.
     После этой утомительной беседы Камио было особенно приятно поболтать со своей маленькой лисичкой. В отличие от брата, Миц вовсе не горела желанием расстаться с родителями.
     - Никуда я от вас не пойду, - заявила она.
     - Вот еще новости. Ты ведь уже несколько месяцев не спишь в нашей норе, - заметил Камио.
     - Ну и что. Все равно мы вместе. Вы рядом, и мне так спокойнее.
     А если я уйду от вас, это будет значить, что я уже совсем взрослая.
     Никто мне больше не принесет ничего вкусненького. Мне придется самой о себе заботиться, самой добывать себе всю еду.- Ничего страшного. Ты прекрасно охотишься, а уж в мусорных бачках разбираешься как никто другой. Голодной не останешься. А на черный день заведешь кладовую. Найдешь укромное местечко и будешь там хранить еду про запас. Лучше всего овощи, они долго не портятся.
Все будет в порядке, Миц. Ты умная лисичка, и я за тебя не волнуюсь.
     Тебе еще предстоит узнать столько интересного. Можешь не сомневаться, лисы-самцы будут ходить за тобой по пятам.
     - Очень они мне нужны! Я пока вовсе не собираюсь заводить мужа и детенышей, - решительно воспротивилась Миц.
     - Дело твое. Ну, если не хочешь с этим спешить, прогонишь всех ухажеров прочь и будешь сама себе хозяйкой. Сама знаешь, мы, лисы, привыкли ходить перед лисицами по струночке. Оскалишь зубы, скажешь: "Пошли прочь!" - и они уберутся, поджав хвосты.
     - Я так и сделаю. По крайней мере, в этом году мне не хочется связываться с лисами.
     - И знай, мы с матерью всегда рады тебя видеть.
     - А когда мне придется уйти от вас? - со вздохом спросила лисичка.
     - Сама знаешь, обычно молодняк обзаводится собственным домом как раз сейчас, осенью. Думаю, в ближайшие несколько дней тебе стоит осмотреться в округе, подыскать себе хорошую нору. Когда найдешь себе что-нибудь подходящее, вернешься к нам, попрощаешься. Надеюсь,
     А-сак тоже известит нас, что у него все в порядке. Хотя от него всего можно ожидать - уже предупредил, что может уйти и не вернуться. Ну а если никакого подходящего жилья не подвернется или тебе уж очень не захочется покидать нас, оставайся. Никто тебя гнать не собирается, и все же, Миц, по моему мнению, прежде, чем решить, чего ты действительно хочешь, ты должна повидать мир. Бывает так, что выросшие детеныши остаются с родителями, верно, но вдруг тебе понравится жить самостоятельно? Во всяком случае попробовать не мешает.
     Итак, лисята готовились зажить собственной жизнью. Каждому предстояло выбрать свой путь, и О-ха, и Камио смирились с неизбежностью разлуки, хотя и не могли думать о ней без грусти. Ведь зачастую родителям ни разу не удается увидеть выросших детенышей, покинувших родную нору. О-ха и Камио понимали, что им нечего сетовать на судьбу. То, что из четырех родившихся у них лисят двое остались в живых, было настоящим везением. У многих лисьих пар к осени остается только один детеныш, а некоторые лишаются всех.
     Молодняк подстерегает столько опасностей.
     - Скоро у нас здесь станет совсем тихо, да? - бросив вокруг задумчивый взгляд, проронила О-ха.
     - Да, мы с тобой уже успели отвыкнуть от тишины, - заметил
     Камио.
     - Боюсь, мне трудно будет привыкнуть вновь, - сказала лисица.
     - Трудно, - согласился Камио.
     ГЛАВА 22
     Чем ближе становилась пора разлуки с детенышами, тем чаще Камио и О-ха заводили разговор о том, чтобы подыскать себе другое жилище, подальше от людей. Свалка в последнее время сильно разрослась, и это тревожило Камио. Того и гляди, думал он, владельцы свалки заведут для охраны овчарку или добермана. И так уже по ночам здесь дежурил сторож. К тому же у лис существует обычай - вслед за детенышами родители покидают нору, где они вскормили потомство. Хотя эта традиция была не из тех, следование которым О-ха считала обязательным, лисице тоже не давала покоя мысль, что на свалке может появиться сторожевая собака.
     - Ты знаешь ж и в о п ы р к у лучше, чем я, - торопила она
     Камио. - Где начнем искать?
     - Я слыхал, вблизи от города строят железную дорогу. Давай устроим нору под насыпью. Железнодорожные пути - это самая настоящая о т д у ш к а. Людей там немного.
     - По-твоему, это разумно? - с сомнением спросила О-ха. - А помнишь, ты рассказывал мне о железнодорожном лисе, которого встретил в городе? Он ведь был какой-то ненормальный?
     Камио покачал головой:
     - Ну, это совсем другое дело. Нам такая участь не грозит. Мы ведь поселимся около новой, чистенькой железной дороги. Вокруг там полно зелени, цветов, кустов, деревьев. Все, как ты любишь. В о т д у ш к е люди не будут нас беспокоить. Есть только одно неудобство - нам придется привыкнуть к шуму поездов. Но наверняка они там будут проходить нечасто. И вообще, это пустяки.
     - Что пустяки?
     - Привыкнуть к поездам. Вскоре ты и замечать перестанешь, как они грохочут. Занятно, наверное, сидеть у путей, наблюдать, как мимо проносятся вагоны, набитые людьми, и знать, что люди ничего не могут нам сделать, даже если заметят. Ты же сама говорила, тебе нравятся рельсы, их четкие прямые линии, убегающие вдаль. Вот и будешь любоваться ими сколько душе угодно. Или весь день прохлаждаться, бабочек ловить. Или развлекаться своими обожаемыми ритуалами.
     - Сколько можно тебе твердить, ритуалы - это вовсе не развлечение, - сердито перебила О-ха. - Это необходимая часть нашей жизни. И относиться к ним надо почтительно. Скажи лучше, что мы будем там есть, на твоей железной дороге?
     - Так ведь город рядом. Без отбросов не останемся. Устроим кладовые прямо в насыпи, уж там-то до них никто не доберется. Да и крыс, мышей у путей наверняка полно. Ну и червей, конечно.
     - Тебя послушать, на земле лучшего места не сыскать.
     - Так оно и есть. Знаешь, пойду-ка я прямо сейчас, поброжу около путей, посмотрю, как продвигается работа. А ты как, пойдешь со мной?
     - Нет, думаю, мне стоит подождать здесь. Вдруг вернутся О-миц или А-сак... или А-кам... - пробормотала лисица.
     Камио выбрался из норы-машины и отправился в путь по улицам ночного города. Слова О-ха разбудили воспоминания о пропавшем сыне, которые камнем лежали на сердце у лиса. Он видел, как тоскует О-ха, но помочь ей был бессилен.
     Конечно, он пробовал искать сына, но мир слишком велик. Даже если А-кам жив, вполне возможно, он оказался от родного дома так далеко, что и за несколько дней не доберешься. А то и за несколько месяцев! Людям расстояния нипочем, им ничего не стоит завезти дикого зверя неведомо куда, так что ему потом уже не найти тех мест, где он родился и вырос. Камио испытал это на собственной шкуре.
     Лис легкой рысцой двигался к центру и вскоре добрался до главной улицы, по обеим сторонам которой тянулись витрины магазинов. Иногда, проходя мимо, Камио останавливался, глазел на выставленные за стеклом диковины и недоуменно размышлял, на что людям подобная ерунда Но этой ночью он не стал терять время.
     Из-за угла появился другой лис, Камио слегка кивнул ему. В городе трудно было установить четкие границы между владениями.
     Некоторые участки вокруг закусочных и ресторанов были признаны нейтральными территориями - никто не предъявлял на них особых прав.
     Конечно, теперь лисам приходилось чаше сталкиваться друг с другом, и поневоле они относились к нарушению границ более снисходительно.
     Конечно, грубое вторжение, когда чужак намеревался отбить у законного обитателя подругу или выжить его из собственных владений, по-прежнему встречало решительный отпор, и все же в с в о е м лисы оберегали свои участки намного ревностнее, чем здесь, в ж и в о п ы р к е.
     Камио пересек лужицу света под уличным фонарем и юркнул в темную аллею. В конце аллеи в картонной коробке спал человек, от которого исходил столь резкий, неприятный запах, что у лиса закружилась голова. Подобные существа, изгои человеческого общества, на редкость шумливы и, заметив лису, зачастую поднимают крик. Но Камио знал - опасаться их не стоит, так как они совершенно не способны к погоне.Поэтому лис не стал изменять маршрут и приблизился к жителю коробки.
Тот оглушительно храпел. Несомненно, он вылакал немало той дряни, которая делает дыхание вонючим и противным.
     Камио перескочил через изгородь и оказался в квартале небольших особняков, окруженных садами. Он едва не наступил на ежа, который моментально свернулся в комок и грозно выставил иголки. Рядом лис заметил блюдечко с молоком и накрошенным хлебом, оставленное хозяевами дома специально для колючего ночного гостя. С удовольствием попив молока, Камио отправился дальше, миновал еще одну улицу, обогнул стройплощадку. Путь ему преградило шоссе, по которому изредка проносились машины, свет фар разрезал темноту.
     Низко опустив голову, Камио торопливо пересек дорогу. Ему было известно: если смотреть прямо на эти слепящие огни, они способны заворожить, лишить способности двигаться. А лис не имел ни малейшего желания превратиться в х а н ы р а, размазанного по асфальту.
     Ветер, прилетевший из-за болот, с моря, принес терпкий солоноватый аромат, и Камио вспомнил о тех долгих днях, что они с
     О-ха провели на старом катере посреди бескрайних топей. С тех пор они ни разу не встречались с Хватким, даже не знали, жив пес или умер.
     Внезапно, при мысли о собаке, Камио остановился и принюхался.
     Запасай принес не только свежий запах моря и благоухание спелых фруктов из окрестных садов. Что-то зловещее ощущалось в его дуновении. Нервы лиса моментально напряглись, подчиняясь тревожному сигналу. Доводилось ли ему слышать этот запах раньше? Почему он кажется таким знакомым и внушает страх? Лис быстро перебирал в уме все известные ему запахи, связанные с опасностью. Нет, такого он не знает. Или не может припомнить.
     Камио сморщил нос. Возможно, он становится чересчур осторожным и мнительным Спору нет, бдительность не бывает излишней и держать ухо востро никогда не помешает. Но впадать в панику из-за пустяков тоже не к чему. Ясно, это запах собаки, ну так что с того? Здесь, в ж и в о п ы р к е, от подобных запахов не скроешься. Город кишмя кишит домашними собачонками, и им не запретишь оставлять свои метки где заблагорассудится - на столбах, на углах домов, в водосточных желобах Все вокруг провоняло собаками, и с этим ничего не поделаешь.
     Разве что дождь зарядит на несколько месяцев кряду и смоет эту пакость.
     Камио вскинул голову, но в ночном небе, темнеющем над крышами, увидел лишь изменчивые отсветы городских огней. Если он собирается ждать знамения, сказал себе лис, придется проторчать здесь до утра.
     Как видно, ему просто померещилось. Иногда это случается со всяким. Вдруг издалека донесся пронзительный вопль, - как видно, кричавший был за несколько улиц от Камио. Потом до лиса долетел звук, подражающий птичьему щебету. Двое, лис и лисица, звали друг друга. Но почему их голоса полны такого беспокойства? И вдруг в ночи громом разнеслось слово, вселяющее страх в лисьи души, слово, от которого шерсть на загривке у Камио встала дыбом.
     - Собака! - крикнул лисий голос вдали.
     Значит, он не ошибся и действительно почуял собаку, подумал
     Камио. Но чего здесь бояться? По городу разгуливает несколько бродячих псов, это верно. А может, кто из домашних сбежал со двора.
     Конечно, эти недотепы не прочь поймать лису, да только всем известно
     - кишка у них тонка. Почему же...
     В тишине вновь раздался вопль, и на этот раз его подхватило несколько голосов:
     - Собака на свободе!
     - Та самая собака?
     - Да! Да! Да!
     А потом над улицами прогремел долгий, леденящий кровь крик. Это кричала собака, охотничья собака, которая идет по следу жертвы. Но здесь, в ж и в о п ы р к е, охотникам делать нечего, они не могут мчаться по улицам на лошадях. Значит, пес преследует добычу один. Но что это за пес? Откуда он?
     Вновь громовой голос собаки, и вслед за ним лисий вопль:
     - Спасааайтесь! Сейбр на свободе!
     Сейбр! Исполинский риджбек разгуливает по улицам! Значит, он выбрался из-за стены, окружающей усадьбу, и теперь в городе охотится за лисами, своими излюбленными жертвами. "О-ха? - пронеслось в голове у Камио. - Я должен немедленно вернуться к ней!"
     Камио сразу понял, что и О-ха, и ему самому, и их детям угрожает смертельная опасность. Сейбр прекрасно знает их запахи - его и О-ха.
     Стоит псу уловить знакомые запахи в дуновении ветра, он выследит лис. Сейбр люто ненавидит все лисье племя, но те двое, что перехитрили его и выставили на посмешище перед людьми, - его заклятые враги. Конечно, он горит желанием поквитаться с ними. А ведь собаки, как и они, лисы, ориентируются в мире именно по запахам, запахи помогают им распознавать других животных, различать друзей и врагов. Раз услышанные запахи отпечатываются в их мозгу навеки. Камио давным-давно позабыл, как выглядела первая собака, с которой ему довелось встретиться, но запах ее он узнал бы моментально. Глаза могут подвести, но чутье - никогда. Сейчас Сейбр наверняка носится по лисьим тропам, вдоль и поперек пересекающим город, вынюхивает запахи тех двух лис, что опозорили его в глазах хозяина. Он может поступить и по-другому - поймать любого городского зверя и терзать его до тех пор, пока не выведает, где жилище О-ха и
     Камио. Да, О-ха в опасности, в страшной опасности!
     Камио очертя голову бросился к дому. На протяжении всего пути его сопровождали лисьи крики, полные ужаса. Все городские собаки тоже переполошились. Некоторые из них яростно вопили:
     - Прикончи побольше лис, Сейбр! Задай им!
     Но большинству собак ночная паника пришлась не слишком по душе, а может, они не особенно радели о чести собачьего племени. Так или иначе, многие собаки кричали:
     - Хватит валять дурака, Сейбр! Возвращайся домой!
     Тут и там в окнах зажигался свет, и люди начинали раздраженно лаять, утихомиривая своих псов. Потом они принимались перелаиваться друг с другом. Внезапно душераздирающий визг перекрыл какофонию звуков. Весь город замер, словно в оцепенении. Вслед за визгом послышался хруст костей, переламываемых мощными челюстями, и торжествующий рев:
     - Одна рыжая каналья готова!
     В домах поднялась новая волна шума.
     Камио прибавил шагу. Вскоре центр города, сотрясаемый криками, визгом и лаем, остался позади. Лис думал лишь об одном - как найти кратчайший путь к дому. Он решил избегать привычных троп. Следуя инстинкту, Камио вскакивал на крыши гаражей и сараев, пересекал дворы и сады. Конечно, там ему могли встретиться другие собаки, но это его нимало не заботило. Он знал - городским псам за ним не угнаться.
     Наконец лис оказался на свалке и юркнул в узкий коридор между грудами железного лома. К своему великому облегчению, он обнаружил, что О-ха дома, жива и невредима.
     - Что случилось? - вскинула она голову ему навстречу. - Что там за переполох в городе? Неужели опять Неизбывный Страх?
     Камио так запыхался, что долго не мог выговорить ни слова.
     - Нет, кое-что менее приятное, - ответил он, с трудом переводя дух. - Сейбр на свободе. Носится по улицам.У О-ха подкосились лапы.
  - Детеныши! Мои лисята! - выдохнула она.
     По спине у Камио пробежала дрожь. А-сак и Миц ушли подыскивать себе норы. Где они сейчас? Он вспомнил душераздирающий крик, разнесшийся над городскими улицами, - предсмертный крик лисы, шею которой сдавили неумолимые челюсти. Нет, нет, пытался успокоить себя
     Камио, он знает голоса своих лисят. Это не они. Они не могли так кричать. Это взрослая лиса. Своих он узнал бы сразу. Но мучительное подозрение не отпускало Камио. Близость смерти способна изменить голос до неузнаваемости, пронзила его тревожная мысль. Однако он не стал еще сильнее расстраивать О-ха. Она не могла слышать крик, сюда, на свалку, доносился только неясный шум.
     - Я сейчас пойду в город, - сказал Камио. - Найду их и приведу домой.
     - Нет!
     Отчаяние, прозвучавшее в голосе О-ха, заставило лиса замереть на месте.
     - Нет, - повторила она. - Я не хочу терять тебя. У нас будут другие детеныши...
     - Ты сама не знаешь, что говоришь, - мягко возразил Камио. - И за меня ты боишься совершенно напрасно. Мне случалось попадать во всякие переделки. Помнишь, я рассказывал тебе, как, убегая из зоопарка, вырвался от двух громадных овчарок.
     - Сейбр может прихлопнуть сверху одной лапой.
     - Да ведь дело не в силе. Ты сама прекрасно понимаешь: побеждает тот, кто умнее и хитрее. Меня ему не поймать. Уж это я тебе обещаю.
     Я должен спасти лисят, О-ха. Иначе какой же я отец? Хорошо еще,
     А-сак отправился в с в о й - искать какой-то курган в болотах. Так что за него тревожиться нечего. А вот Миц...
     - Я тоже пойду.
     Камио не нашел что возразить и несколько мгновений помолчал, соображая, как убедительнее отговорить О-ха. Лис вовсе не считал себя умнее и проворнее подруги, но он знал: если Сейбр почует О-ха - ей конец. Однако, взглянув на лисицу, он понял - она настроена не менее решительно, чем он сам, и все доводы для нее пустой звук. Что ж, в конце концов, ей уж дважды удавалось ускользнуть от огромного пса-убийцы. И если бы все сложилось по-другому и большая опасность угрожала бы не О-ха, а ему, Камио, разве подруге удалось бы его удержать? Нет, конечно. Он все равно отправился бы на поиски детенышей.
     - Хорошо, пойдем. Только запомни - мы должны все время быть рядом. А вот если увидим его, тут уж бросимся в разные стороны.
     Помнишь, как мы сделали тогда, в усадьбе? Опять собьем его с толку.
     Поняла?
     - Еще бы. Незачем тратить зря столько слов.
     - Знаю. Но на всякий случай не лишнее все уточнить.
     Если Сейбр бросится за ними в погоню, подумал лис, он, Камио, сделает все, чтобы пес выбрал своей жертвой именно его. "Зачем такие черные мысли? " - тут же одернул себя Камио. Вовсе не обязательно кому-то из них соваться в пасть к риджбеку. Они сообразительные, ловкие лисы, знают множество уловок и заставили не одну собаку ловить свой собственный хвост.
     - Идем, - сказал Камио. - Сначала двинем в самый центр ж и в о п ы р к и. Держи ухо востро и нос по ветру.
     Они вылезли из норы-машины. О-ха, покидая жилище, даже не стала проделывать необходимые ритуалы.
     Принюхиваясь и прислушиваясь, лисы потрусили к главной улице города. Переполох продолжался, но собаки, подчинившись грозным людским окрикам, постепенно угомонились. О-ха и Камио оказались в квартале, который насквозь пропах Сейбром. В свете фонаря они заметили лежащую на земле лису. В позе ее было что-то неестественное, и они издалека уловили запах смерти. По рыжей шубе оба сразу поняли, что это не их сын-альбинос, а подойдя поближе, вздохнули с облегчением - то была не Миц. Лисы беспокойно осмотрелись по сторонам, - быть может, громадный пес, порождение
     Тьмы, притаился сейчас в тени к готовится к прыжку.
     Нет, Сейбр не будет сидеть в засаде, спохватился Камио. Он ведь не лиса, не в его привычках тихонько подкрадываться к добыче.
     Наоборот, он всполошил весь город, своими криками на всех нагнал страху.
     - Совсем лисенок, - пробормотала О-ха, обнюхивая труп.
     - Идем отсюда, - поторопил ее Камио. Они принялись методично обшаривать город - методично, разумеется, лишь по лисьим понятиям.
     На самом деле они, петляя и кружа, бродили по улицам, садам, бульварам и дворам. И везде, везде ощущалась близость исполинского врага, запах Сейбра проникал повсюду. Вдруг О-ха замерла.
     - Что такое? - прошептал Камио, но прежде, чем О-ха успела ответить, он все понял. - На крышу! Живо!
     О-ха не потребовались долгие разъяснения. Она вспрыгнула на крышу стоявшей во дворе машины, а с нее перескочила на ближайший гараж. Камио не отставал от нее. Крыша гаража вплотную примыкала к дому, и обе лисы, забившись в угол, притаились в тени. Они так тесно прижались друг к другу, что Камио чувствовал, как колотится сердце
     О-ха.
     Внизу, в дальнем конце улицы, в свете фонаря стоял Сейбр. Лисы видели, как он поднял голову и принюхался. Но ветер дул в их сторону, запах пса ударял им в ноздри, и они надеялись, что враг их не почует.
     Мгновения, когда пес не двигался, рыская взглядом вдоль по улице, показались лисам вечностью. Наконец он неторопливо двинулся по направлению к гаражу, обнюхивая фонарные столбы и изгороди. Камио затаил дыхание. Если Сейбр дойдет до того места, где они вскочили на машину, он, без сомнения, услышит их запах. И тогда ему останется только взглянуть вверх и увидеть их воочию. Да, тогда им несдобровать. Хотя, конечно, вряд ли этому громиле удастся вслед за ними вскарабкаться на машину и перескочить на крышу гаража. "Ну а если дойдет до этого, - думал Камио, - я наброшусь на него первым. Я в более выгодном положении. Тяжелому псу будет трудно удержаться на крыше. Вдруг мне удастся перекусить ему горло прежде, чем он доберется до моего? " Лис напрягся в ожидании смертной схватки.
     Однако он сохранял спокойствие. Он понимал - другого выхода нет, придется вступить в неравный бой. И как только Камио принял решение, весь ужас перед врагом улетучился. Конечно, лис по-прежнему боялся за свою жизнь и жизнь О-ха, но был страх, не затмевающий, а обостряющий разум, помогающий быстрее соображать и действовать.
     Подобный страх в минуты опасности служит добрую службу каждому животному.
     Риджбек приблизился. В свете уличного фонаря Камио разглядел напряженные мускулы огромного пса, которые перекатывались под шкурой, как валуны под водой. Сейбр все ближе. Совсем близко.
     Последняя надежда исчезла. Теперь он обязательно почует лис, они знали это.
     Пес остановился. Повернулся. Поднял голову.Лисы теснее прижались к стене. В эту ночь ветер помогал им - он все время относил их запах прочь от врага.
Внезапно в дальнем конце улицы мелькнула тень - кто-то несся стремглав, одержимый паникой. В ноздри Камио ударил запах кошки. Как видно, она долго пряталась где-то в саду, на лужайке, потому что запах ее смешивался с ароматом чабреца и базилика.
     Из глотки пса вырвался сдавленный рык, и он бросился на очередную жертву.
     Лисы не стали упускать момент и, соскочив с крыши, кинулись в противоположном направлении. Они долго мчались во весь опор, пока не убедились, что опасность миновала. Тогда они продолжили поиски своих детенышей. Но перенесенный страх притупил их чувства, и им было трудно сосредоточиться на своей цели.
     Наконец они поняли, что обрыскали весь город, по-прежнему сотрясаемый грозными криками Сейбра. Оставалось лишь вернуться к себе, на свалку. В пути оба надеялись, что детеныши поджидают их дома.
     Но в норе-машине было пусто.
     Над свалкой уже забрезжил серый, туманный рассвет, а О-ха все сидела у входа в машину и ждала. Лисица умела ждать. Несколько часов подряд она не двигалась с места, напряженно принюхиваясь и прислушиваясь, не крадутся ли по узким проходам ее ненаглядные лисята. Утром воробьи, рассевшись на обломках машин, проржавевших паровых котлах и старых газовых плитах, подняли гвалт. Воробьи как блохи - везде их полно. Вот только поймать их куда труднее, чем блох, и О-ха приходилось терпеливо сносить их пошлую болтовню. В машине спал изнуренный Камио, и она не хотела тревожить его сон, разгоняя надоедливых пичуг. "Долго ли еще это чудовище будет носиться по улицам? " - размышляла лисица. Скорее всего пройдет не меньше двух-трех дней, прежде чем люди сумеют поймать пса. Сам он, похоже, вовсе не имеет намерения вернуться домой. Возможно, голод прогонит его назад, в усадьбу, но это вряд ли. Уж кто-кто, а Сейбр сумеет добыть себе пропитание охотой. Конечно, люди, городские жители, увидев такого громадного пса, обязательно обратят на него внимание. Без сомнения, им не понравится, что злобный зверь свободно разгуливает по городу.
     Но кто осмелится хотя бы приблизиться к Сейбру, не то что водворить его назад, за глухие стены усадьбы!?
     Ей оставалось только надеяться, что поблизости раздадутся легкие шаги ее детенышей и ветер принесет ей родной запах.
     Позднее, днем, на свалку явились люди. Как обычно, они принялись копошиться среди куч ржавого железа, негромко перелаиваясь друг с другом. Пришел грузовик, сбросил очередную порцию хлама, рабочие стали разбирать его и подняли оглушительный грохот. Солнце светило все ярче, тени становились темнее и короче.
     В полдень из машины вылез Камио.
     - Ну что? - уныло спросил он.
     - Пока ничего.
     - Не будем отчаиваться. Вспомни, я сказал им обоим, чтобы они приглядели хорошие норы, не спешили и, если понадобится, потратили на поиски два-три дня. А-сак, тот вообще заявил, что скорее всего больше к нам и носа не покажет.
     - Я не отчаиваюсь.
     - Вот и правильно.
     На один из обломков, подальше от лис, опустилась ворона и заорала:
     - Fuchs! Was fehlt Jhnen?
     О-ха и Камио даже не удостоили ее взглядом. Стоит у кого-нибудь случиться беде, любопытные вороны тут как тут, они словно предчувствуют несчастье. Но сострадания от них не жди, чужое горе для них лишь повод для веселья. Кажется, чем хуже другим, тем больше они радуются. Заметив, что лисы не собираются за ней гоняться, ворона совсем обнаглела. Негромко бормоча какие-то насмешки, она перепархивала с обломка на обломок, едва не задевая крыльями по головам О-ха и Камио. Наконец, испустив презрительный крик, птица поднялась в воздух.
     В ту ночь О-ха приснился сон, кошмар, который мучил ее уже давно. Ей снилось, что она на залитой солнцем пустоши, пытается бежать. Внезапно на пути ее вырастают черные преграды. Это железные решетки, о которых ей рассказывал Камио. Она знает, за ней гонятся, но лапы ее проваливаются в глубокий снег... Вдруг перед ней падает чья-то тень, она поднимает глаза и видит...
     После беспокойной ночи, когда он ворвался в город и убил молодую лису, Сейбр решил отдохнуть и нашел укромное местечко. То был один из только что построенных домов, в который еще не въехали люди. Пес был вне себя от досады. Он надеялся, что прикончил отродье той, ненавистной лисицы. Однако, подойдя к трупу несколько часов спустя, он не почувствовал запаха О-ха. Значит, он ошибся и вновь не сумел отомстить. Вот если бы он сломал шею отродью той рыжей твари, это была бы настоящая победа. Во-первых, он, Сейбр, наконец поквитался бы за свое унижение. Во-вторых, лисица наверняка явилась бы к телу своего детеныша - поскулить над ним.
     Не обнаружив на трупе меток О-ха, Сейбр понял, что тут ждать нечего. Он долго носился по городу, надеясь, что где-нибудь на улице почует ее запах. Пару раз так и случилось, но запах был слишком слаб, и псу не удалось определить, в каком направлении скрылась проклятая лисица. Но он знал, что найдет ее, рано или поздно.
     Не зря он так долго и терпеливо трудился над подкопом. Теперь, оказавшись на воле, Сейбр твердо решил не возвращаться, пока не уничтожит врага. На этот раз О-ха не спасется. Сейбр прекрасно понимал: если его поймают, наказание будет суровым. Но его это не заботило. К побоям ему не привыкать. Еще когда он был щенком, стоило хозяину отвернуться, дети его награждали Сейбра пинками и ударами.
     Дети частенько вымещают на домашних животных свои обиды, и, когда хозяин отправлялся на охоту в пустыню, щенку доставалось особенно крепко.
     Завтра поиски будут успешнее, пообещал себе Сейбр. Ей не уйти от возмездия.
     ГЛАВА 23
     В отличие от отца, Миц никак не удавалось беспрепятственно пересекать чужие владения. Она знала ж и в о п ы р к у намного хуже, чем Камио, и в поисках норы постоянно нарушала территориальные права других лис. Повсюду ее встречали грубые окрики и свирепо оскаленные зубы, и вскоре лисичка поняла: если она не хочет неприятностей, ей следует внимательнее относиться к чужим меткам и не пренебрегать ими. Однако городские улицы насквозь пропитались застоявшимися запахами, в первую очередь собачьими, и, как ни принюхивалась Миц, ориентироваться в этом море запахов ей было трудно. Несколько раз, сунув голову в дырку в изгороди, лисичка оказывалась в ситуации, которую можно назвать по меньшей мере неловкой. Откуда ни возьмись перед ней вырастала фигура с прижатыми ушами и оскаленной пастью. "Убирайся прочь, не то растреплю твой хвост", - рычал незнакомец, и
     Миц приходилось безропотно повиноваться. Хорошо еще, никто не привел угрозу в исполнение, с горечью думала лисичка. И за что они так на нее ополчились, она ведь не замышляет ничего плохого. Разве она виновата, что все укромные места в городе уже заняты. Во многих кварталах еще шла стройка, но лисы встречались повсюду, и Миц не представляла, куда ткнуться. Кошки тоже возмущались, завидев Миц, но их лисичка не особенно опасалась. Впрочем, при виде огромных толстых котов, чьи бандитские морды напоминали помятые жестянки, Миц становилась не по себе - она ведь была совсем молода. Коты сразу замечали, что Миц почти лисенок, и не думали убегать от нее.
     Напротив, в глазах их вспыхивали злобные огоньки, морды принимали угрожающее выражение, а мех вставал дыбом, так что отпетые драчуны казались еще больше.
     - Peau! Rouge! Sauvage! - шипели коты.
     Миц, хотя и не понимала кошачьего языка, догадывалась, что это отнюдь не приветственные возгласы и речь идет о ее дикости и красной шкуре.
     Как-то раз она столкнулась с кошкой, которая сидела так тихо, что лисичка не заметила ее, пока кошачий запах не ударил ей в нос. К тому времени Миц успела проголодаться. Увидев мусорный бачок, она поспешила к нему, втянула носом воздух и тут заметила серую кошку, сидевшую на крышке. Кошка, похоже, не имела ничего против лисички и наблюдала за ней с ленивым любопытством.
     - Извините, - пробормотала Миц. - Я вас не заметила.
     Кошка слегка потянулась.
     - Мне хотелось бы... - продолжала Миц. - Вы не откажетесь немного подвинуться, чтобы я могла заглянуть в этот бачок?
     Кошка невозмутимо выслушала ее и не двинулась ни на волосок. Она лишь бросила на лисичку пренебрежительный взгляд, словно перед ней был не зверь, а грязная тряпка.
     Но, несмотря на свою надменность, небольшое пушистое создание казалось довольно безобидным. Миц решила: настало время доказать, что она тоже чего-нибудь да стоит. Нельзя вечно удирать поджав хвост. Пора настоять на своем.
     Лисичка оскалила зубы и зарычала.
     В ту же секунду кошка превратилась в чудовище. Перед Миц выгибался дугой какой-то демон с невероятным количеством зубов и когтей. Грозная тварь выплюнула несколько ругательств, непонятных лисичке, но явно непристойных.
     Миц торопливо ретировалась.Среди ночи в городе поднялась суматоха, но Миц, поглощенная поисками норы, не обратила на это внимания. Раз или два ветер донес до нее запах Камио, и она решила, что отец вышел на промысел, порыться в бачках. Хорошо бы сейчас невзначай столкнуться с Камио, подумала лисичка. Пусть он увидит, какая у него взрослая, самостоятельная дочь. Но тропы их не пересеклись.