Собачьи истории, 4 | Apus.ru Перейти к основному содержанию

Собачьи истории, 4

– Ух, черт, жжется! Вы чем это меня мажете? – Нога у него дернулась и больно ударила меня по локтю.
     Видно, такая уж моя судьба, если даже люди, становясь моими пациентами, меня брыкают! Я бодро улыбнулся.
     – Ничего! Скоро перестанет жечь! А пока я забинтую вам колено.
     Я кончил бинтовать, одернул штанину и похлопал толстяка по плечу.
     – Ну вот! Можете больше ни о чем не беспокоиться.
     Он встал со скамьи, скорчил болезненную гримасу и повернулся, чтобы уйти. Но какая-то мысль его остановила, и он выгреб из кармана горсть мелочи, порылся в ней указательным пальцем, вытащил монету и сунул ее мне в руку.
     – Это вам, – сказал он.
     Я поглядел на монету. Шестипенсовик – гонорар за единственный случай, когда я оказал медицинскую помощь представителю одного со мной биологического вида. Я долго созерцал монету, а когда у меня почти сложилось намерение запустить гонорар в физиономию Амброза, он, прихрамывая, уже смешался с толпой.
     Вернувшись в бар, я тусклым взглядом смотрел на собак, которых вели по стадиону. Вдруг меня дернули за рукав, и я узнал человека, на которого обратил внимание еще раньше. Он сидел в компании двух мужчин и трех женщин. Мужчины все трое были брюнеты в тесных костюмах и смахивали на иностранцев. Их громогласные дамы были отчаянно расфуфырены. Я еще подумал, что они могли бы без всяких затруднений выдавать себя за членов мафии.
     Брюнет придвинул физиономию к самому моему лицу – бегающие темные глаза, хищная улыбка.
     – Номер третий в норме? – шепнул он.
     Я не понял. Видимо, он знал, что я ветеринар, а раз я пропустил собаку, то, следовательно, должен был считать, что она в норме.
     – Да, – ответил я. – Конечно.
     Он энергично закивал и хитро посмотрел на меня из-под полуопущенных век. Вернувшись к своим друзьям, он что-то им быстро сказал, после чего они обернулись и одарили меня одобрительными взглядами.
     Я недоумевал, но затем меня осенило: да они же решили, будто я подсказал им победителя. Не могу в этом поклясться, но, во всяком случае, когда номер третий пришел отнюдь не первым, их отношение ко мне претерпело резкую перемену, и выражение их лиц, когда они на меня посмотрели, стало настолько зловещим, что уже трудно было усомниться в их принадлежности к мафии.
     Но как бы то ни было, до конца бегов все шло гладко. Ни единой собаки удалять мне больше не пришлось – к огромному моему облегчению, поскольку я и так нажил себе слишком много врагов для одного вечера.
     После последнего забега я оглядел длинный бар. Почти все столики были заняты теми, кто не прочь выпить «на дорожку», но все-таки нашелся свободный, и я устало опустился на стул. Стьюи просил меня обязательно задержаться на полчаса, пока всех собак не увезут: вдруг в последнюю минуту что-нибудь приключится. И я не собирался нарушать свои обязательства, хотя больше всего мне хотелось поскорее убраться отсюда и никогда больше не возвращаться.
     Громкоговорители все еще извергали великолепный голос Джорджа. «В десять я всегда уже в постели», – сообщил он тремоло, и я ему позавидовал.
     У стойки сидели почти все, кого я успел погладить против шерсти, – мистер Кокер, другие администраторы, владельцы собак. Они шептались, толкали друг друга локтями, и мне не приходилось особенно гадать, о чем идет речь. Мафиози также не скупились на черные взгляды исподтишка, и я просто физически ощущал захлестывающие меня волны враждебности.
     От мрачных мыслей меня отвлекло появление букмекера с помощником. Букмекер плюхнулся в кресло напротив меня и вывернул на стол большую кожаную сумку. В жизни я не видел столько денег сразу! Я глянул на него через гору пятифунтовых, фунтовых и десятишиллинговых бумажек, с которой скатывались ручейки позвякивающих монет.
     Они принялись сортировать и пересчитывать свою добычу, а я следил за ними, как загипнотизированный. Гора уже уменьшилась наполовину, когда букмекер заметил мой взгляд. Прочел ли он в нем тоскливую зависть, показался ли я ему бедняком или просто несчастным, но он заложил указательный палец за откатившейся в сторону полукроной и щелчком ловко отправил ее ко мне по полированной поверхности столика.
     – Выпей что-нибудь, сынок! – сказал он.
     За последний час мне второй раз предлагали деньги, и я растерялся почти так же, как и от гонорара Амброза. Букмекер несколько секунд смотрел на меня без всякого выражения, а потом ухмыльнулся. У него было симпатичное некрасивое добродушное лицо, и оно мне вдруг очень понравилось. Я почувствовал большую благодарность к этому человеку – не за деньги, а за дружескую улыбку, единственную на протяжении всего этого вечера. Я улыбнулся в ответ.
     – Спасибо, – сказал я, встал и пошел к стойке.
     На следующее утро я проснулся с мыслью, что это мой последний день в Хенсфилде. К обеду должен был вернуться Стьюи.
     Во рту я все еще ощущал дурной вкус после вчерашнего. Но когда я, начиная утренний прием, откинул ставшую уже такой привычной занавеску, настроение у меня сразу повысилось. Среди разнокалиберных стульев меня поджидал только один пациент – но пациентом этим был Ким! Могучий золотистый красавец Лабрадор сидел на полу между своими хозяевами. При виде меня он вскочил, размахивая хвостом и растягивая губы, словно от смеха.
     Ни намека на запах, ужаснувший меня неделю назад, но, еще раз взглянув на пса, я словно ощутил особое благоухание – благоухание успеха. Он прикасался этой ногой к полу. Нет, не опирался на нее всей тяжестью, но тем не менее опускал ее и дотрагивался до пола все время, пока прыгал вокруг меня.
     В мгновение ока я очутился в своем мире, а мистер Кокер и события прошлого вечера забылись как дурной сон.
     У меня просто руки зачесались.
     – Положите его на стол, – скомандовал я и не мог удержаться от смеха, потому что Гилларды немедленно подсунули колени под распорки. Они хорошо усвоили свои ассистентские обязанности!
     Сняв лубки, я чуть не пустился в пляс. Немного засохшего гноя и других выделений, но когда я их смыл, повсюду открылась здоровая гранулирующая ткань. Новая розовая плоть скрепила разбитый сустав, сгладила и спрятала следы повреждений.
     – За ногу можно не опасаться? – робко спросила Марджори Гиллард. Я поглядел на нее с улыбкой.
     – Да, безусловно. Теперь уже нет сомнений. – Я почесал Киму шею, и хвост весело застучал по столу. – Сустав, вероятно, утратит подвижность, но ведь это не так уж важно, правда?
     Я использовал последние гипсовые бинты Стьюи, и мы сняли Кима со стола.
     – Ну вот и все, – сказал я. – Недели через две покажите его своему ветеринару. Но, думаю, больше перевязок не потребуется.
     Гилларды отправились в обратный путь, а часа через два появился Стьюи со своим семейством. Все дети стали шоколадно-коричневыми и даже младенец, по-прежнему буйно вопивший, покрылся красивым загаром. Нос у Мег облупился, но вид у нее был свежий и отдохнувший. Стьюи в рубашке с открытым воротом, весь красный, как вареный рак, казалось, еще потолстел.
     – Этот отдых спас нам жизнь, Джим, – сказал он. – Просто не знаю, как вас благодарить, и, пожалуйста, скажите от нас спасибо Зшфриду. – Он с нежностью поглядел на свое ринувшееся в дом неуемное потомство и, словно вспомнив что-то, опять повернулся ко мне: – А тут как? Все было в порядке?
     – Да, Стьюи. Конечно, случались и удачи, и неудачи.
     – А у кого их не бывает? – засмеялся он.– Естественно. Но сейчас все хорошо.
Ощущение, что все хорошо, оставалось со мной и когда дымящие трубы скрылись позади. Вот поредели и исчезли последние дома, а впереди распахнулся совсем другой, чистый мир, и вдали поднялась зеленая линия холмов, громоздящихся над Дарроуби.
     Вероятно, мы все любим возвращаться к приятным воспоминаниям, но у меня выбора и не было: на рождество я получил письмо от Гиллардов с целой пачкой фотографий – большой золотистый пес прыгает через барьер, взмывает высоко в воздух за мячом, гордо несет в пасти палку. Нога сгибается почти нормально, писали они, и он совершенно здоров.
     Вот почему даже теперь, когда я вспоминаю эти две недели в Хенсфилде, первым в памяти у меня всплывает Ким.
     Да, конечно, я предпочел бы обойтись без знакомства с изнанкой «подпольных» собачьих бегов, но, во всяком случае, оно навсегда излечило меня от желания подрабатывать таким способом. Зато завершается эта история одной из самых радостных моих побед – сохранением ноги Кима! Как странно и чудесно, что все закончилось так! Если бы мне принесли этого пса в нашу нынешнюю операционную с новейшими антибиотиками и оборудованием, лучшего результата достигнуть все равно было бы невозможно. Античные хирурги упоминают «благой гной». И для меня это не пустые слова.
     32. Мистер Пинкертон в затруднении
     Мистер Пинкертон, владелец маленькой фермы, сидел в приемной возле стола миссис Харботл. Рядом с ним сидел его колли.
     – Чем могу помочь, мистер Пинкертон? – спросил я, затворяя за собой дверь.
     Фермер помялся.
     – Ну-у, пес мой, значит… не того.
     – В каком смысле? Он болен? – Нагнувшись, я погладил косматую голову. Пес радостно вскочил, и его хвост гулко забарабанил по боковой стенке стола.
     – Да нет. Сам-то он ничего, здоров. – Мистеру Пинкертону было явно не по себе.
     – Ну, и в чем же дело? Он просто пышет здоровьем.
     – Так-то так, да вроде бы… У него… – Он испуганно покосился на миссис Харботл. – У него с пенником не того.
     – Что-что?
     По худым щекам мистера Пинкертона разлилась легкая краска. И вновь он с ужасом взглянул на миссис Харботл.
     – Его, ну, его… пенник. Что-то у него с пенником. – И он еле заметно ткнул указательным пальцем в сторону собачьего брюха.
     Я поглядел.
     – Простите, но ничего необычного я не замечаю.
     – Так ведь… – Лицо фермера страдальчески сморщилось, и он наклонился ко мне. – Что-то у него там, – хрипло прошептал он. – Что-то у него течет из… из пенника.
     Я опустился на колени, посмотрел внимательно и все понял.
     – Вы об этом? – Я указал на малюсенький комочек спермы на конце препуция.
     Он немо кивнул, агонизируя от смущения. Я засмеялся.
     – Ну, тревожиться тут нечего. Вполне нормальное явление. Так сказать, сбрасывается избыток. Он же совсем молодой?
     – Ага. Полтора года.
     – Ну вот! Просто жизнь в нем ключом бьет. Ест вволю, а работы для него маловато, а?
     – Ага. Кормежка самая лучшая. Ну и вы верно сказали: работы для него у меня маловато.
     – Так чего же вы хотите? – Я поднял ладонь. – Кормите его не так обильно, последите, чтобы он побольше бегал, и все само собой пройдет.
     Мистер Пинкертон вперился в меня.
     – А его… с его… – Он вновь бросил агонизирующий взгляд на нашу cекретаршу, – вы не подлечите?
     – Нет-нет, – сказал я. – Поверьте, с его… э… пенником все в порядке. Никаких отклонений.
     Но я видел, что убедить мне его не удалось, и прибегнул к уловке:
     – Вот что! Я дам вам для него успокаивающих таблеток. Они тут не повредят.
     Я прошел в аптеку, отсчитал таблетки в коробочку и, вернувшись в приемную, вручил ее фермеру с ободряющей улыбкой. Однако его лицо стало еще более скорбным. Несомненно, моих объяснений было недостаточно, и, провожая его по коридору к входной двери, я постарался самыми простыми словами растолковать ему суть процесса.
     Когда он вышел на крыльцо, я, почти захлебнувшись в собственном потоке слов, решил на прощание кратко суммировать все мною изложенное.
     – Короче говоря, – сказал я со смешком, – кормите его не так обильно, последите, чтобы он побольше двигался, поработал бы, и давайте ему по таблетке утром и вечером.
     Губы фермера искривились так, что казалось, он вот-вот зальется слезами. Потом он повернулся и, поникнув, медленно спустился по ступенькам. Сделал шажок, другой… потом решительно обернулся и жалобно простонал:
     – Но, мистер Хэрриот… А пенник-то его как же?
     Умилительное напоминание о днях, когда в сельских местностях все, что имело даже самое отдаленное отношение к полу, либо вообще не подлежало упоминанию, либо требовало деликатнейших обиняков. «Пенник» бы лишь одним примером множества эвфемизмов. Как не похоже на нынешние времена, когда жены фермеров часто заставляют меня поперхнуться, безмятежно перечисляя всякие анатомические подробности.
     33. Добрые сердца и ветеринарная практикаЕще один случай из многих и многих, когда Зигфрид счел нужным прочесть мне нотацию. Старик-пенсионер вошел в смотровую, ведя на веревочке небольшую дворняжку. Я похлопал ладонью по столу.
– Поднимите ее сюда, пожалуйста, – сказал я.
     Старик медленно нагнулся, охая и отдуваясь.
     – Погодите, – я потрогал его за плечо. – Дайте-ка мне! – И я подхватил собачонку.
     – Спасибо, сэр! – Старик с трудом выпрямился, потирая спину и ногу. – Ревматизм меня совсем доконал и поднимать-то мне не очень сподручно. Фамилия моя Бейли, а живу я в муниципальных домах.
     – Ну, мистер Бейли, так что с вашей собачкой?
     – Да кашляет она. Чуть не все время. А под конец вроде как бы срыгивает.
     – Ах так… А сколько ей лет?
     – В прошлом месяце десять сравнялось.
     – А-а… – Я измерил температуру и тщательно прослушал грудную клетку. Пока я водил стетоскопом по ребрам, вошел Зигфрид и начал рыться в шкафу.
     – У нее хронический бронхит, мистер Бейли, – сказал я. – У собак в старости это часто бывает, как и у людей.
     Он засмеялся:
     – Да, я и сам иногда покашливаю.
     – Вполне естественно. Только кашель ведь вас не мучит, верно?
     – Нет-нет.
     – Вот и с вашей собачкой то же. Я сделаю ей инъекцию и дам таблетки. Боюсь, полностью кашель не пройдет, но если потом ей станет хуже, приводите ее опять.
     Старик закивал:
     – Обязательно, сэр. Большое спасибо, сэр.
     Пока Зигфрид продолжал возиться в шкафу, я сделал инъекцию и отсчитал двадцать таблеток новейшего средства – М-Б 693.
     Старик с интересом поглядел на них, потом положил в карман.
     – Сколько я вам должен, мистер Хэрриот?
     Я поглядел на ветхий галстук, тщательно повязанный под обтрепанным воротничком, на вытертый до прозрачности пиджак. Брюки его были залатаны на коленях, но сбоку в прорехе розовела кожа.
     – Ничего, мистер Бейли. Последите, как она будет себя чувствовать.
     – А?
     – Вы ничего за прием не должны.
     – Но…
     – Не беспокойтесь, это же все пустяки. Только не забывайте давать ей таблетки.
     – Обязательно, сэр, и большое спасибо. Я ведь и не думал…
     – Знаю, мистер Бейли. До свидания, и если в ближайшие дни ей не станет заметно лучше, приведите ее еще раз.
     Едва шаги старика затихли в коридоре, как Зигфрид вынырнул из шкафа.
     – Битый час я их искал. Нет, Джеймс, вы нарочно все от меня прячете!
     Я улыбнулся, но промолчал, убирая шприц, а Зигфрид снова заговорил:
     – Джеймс, мне неприятно этого касаться, но не кажется ли вам, что вы поступаете легкомысленно, работая даром?
     Я посмотрел на него с удивлением:
     – Но он живет на пенсию по старости. И наверное, очень нуждается.
     – Вполне возможно, и тем не менее вы не имеете права предлагать свои услуги бесплатно.
     – Но изредка, Зигфрид! В случаях вроде этого…
     – Нет, Джеймс. Даже изредка – нет. Это непрактично.
     – А сами вы? Я же видел… и много раз!
     – Я? – Его глаза изумленно раскрылись. – Да никогда в жизни! Я-то отдаю себе отчет в суровой реальности нашего существования. Все стало безумно дорого. Например, вы же горстями сыпали ему М-Б шестьсот девяносто три? Господи помилуй! Да вы знаете, что одна такая таблетка стоит три пенса? И не возражайте! Вы ни при каких обстоятельствах не должны работать без гонорара.– Но, черт побери, сами-то вы! – не выдержал я. – Не далее как на прошлой неделе…
Зигфрид поднял ладонь.
     – Успокойтесь, Джеймс. Успокойтесь. У вас необузданное воображение, вот в чем ваша беда.
     Вероятно, я поглядел на него очень свирепо, потому что он протянул руку и потрепал меня по плечу.
     – Поверьте, дорогой мой, я все прекрасно понимаю. Вы действовали из благороднейших побуждений, и у меня самого бывает искушение поступить так же. Но надо быть твердым. Времена теперь суровые, и, чтобы продержаться на поверхности, нужна суровость. Так что запомните на будущее: никакого робингудства, мы не можем позволить себе такую роскошь.
     Я кивнул и отправился на вызовы в несколько ошарашенном состоянии. Впрочем, вскоре я забыл об этой стычке, и она совсем изгладилась бы из моей памяти, если бы неделю спустя мне не довелось снова увидеть мистера Бейли.
     Его собачонка вновь лежала на столе в смотровой, и Зигфрид делал ей инъекцию. Я не стал мешать, а вернулся по коридору в приемную и принялся приводить в порядок еженедельник. День был летний, и между занавесками открытого окна я видел крыльцо и ступеньки.
     Склоняясь над еженедельником, я услышал, как Зигфрид и старик прошли к дверям. На крыльце они остановились. Собачонка на веревочке выглядела совершенно так же, как и раньше.
     – Ну что же, мистер Бейли, – говорил Зигфрид, – я могу только подтвердить слова мистера Хэрриота. Боюсь, кашлять она будет до конца своих дней, но при ухудшениях приходите к нам.
     – Хорошо, сэр. – Старик опустил руку в карман. – Скажите, пожалуйста, сколько с меня причитается?
     – Причитается?.. Ах да, причитается… – Зигфрид откашлялся, словно на секунду утратил дар речи. Он поглядывал то на дворняжку, то на потрепанную одежду старика, а потом покосился на дом и произнес хриплым шепотом:
     – Ничего не причитается, мистер Бейли.
     – Но, мистер Фарнон, как же можно?..
     – Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! – Зигфрид тревожно замахал рукой на старика. – Ни слова больше. Я ничего не желаю об этом слушать.
     Принудив мистера Бейли замолчать, он протянул ему внушительный мешочек и, настороженно оглядываясь через плечо, объяснил:
     – Тут сотня таблеток М-Б. Ей они будут часто нужны, а потому возьмите про запас.
     Я понял, что Зигфрид заметил прореху у колена, потому что он долго смотрел на нее, а потом сунул руку в карман.
     – Погодите минутку.
     Он извлек горсть самых разных предметов. Несколько монет скатилось с его ладони, пока он перебирал на ней ножницы, термометры, обрывки бечевки, ключи для открывания бутылок. В конце концов его поиски увенчались успехом и он ухватил банкноту.
     – Вот фунт, – прошептал он и снова нервно зашипел на старика, когда тот попытался возражать.
     Мистер Бейли понял, что спорить бесполезно, и спрятал бумажку в карман.
     – Ну спасибо вам, мистер Фарнон. Я на это свожу свою хозяйку в Скарборо.
     – Вот и хорошо, вот и молодец, – пробормотал Зигфрид, виновато косясь по сторонам. – Ну так до свидания.
     Старик приподнял кепку и зашаркал по тротуару, тяжело передвигая ноги.
     – Э-эй, погодите! – крикнул Зигфрид ему вслед. – В чем дело? Что у вас с ногами?
     – Все ревматизм проклятый. Ну да помаленечку, полегонечку дойду.
     – До муниципальных домов? – Зигфрид нерешительно потер подбородок. – Далековато… – Он последний раз воровато заглянул в коридор у себя за спиной, а потом указал пальцем. – Вон там моя машина, – шепнул он. – Забирайтесь в нее, я вас подвезу.
     Признаюсь, я люблю этот эпизод. Пустячок, конечно, но наглядно иллюстрирующий многое и многое. В том числе широкое распространение хронического бронхита у старых собак, а главное – великолепную непоследовательность Зигфрида, а также его душевную щедрость и сострадательность, которые он так старался скрывать.
     34. Джинго и Шкипер
     Как и люди, животные нуждаются в друзьях. Вы когда-нибудь наблюдали их на лугу? Они могут принадлежать к разным видам – например, лошадь и овца, – но всегда держатся вместе. Это товарищество между животными неизменно меня поражает, и, по-моему, две собаки Джека Сэидерса служат наглядным примером такой взаимной преданности.
     Одного пса звали Джинго, и, когда я делал инъекцию, обезболивая глубокую царапину, оставленную колючей проволокой, могучий белый буль-терьер вдруг жалобно взвизгнул. Но потом смирился с судьбой и застыл, стоически глядя перед собой, пока я не извлек иглу.
     Все это время корги Шкипер, неразлучный друг Джинго, тихонько покусывал его заднюю ногу. Две собаки на столе одновременно – зрелище непривычное, но я знал об этой дружбе и промолчал, когда хозяин поднял на стол обеих.
     Я обработал рану и начал ее зашивать, а Джинго, обнаружив, что ничего не чувствует, заметно расслабился.
     – Может, Джинго, это тебя научит не лезть больше на колючую проволоку, – заметил я.
     Джек Сэндерс рассмеялся.
     – Вряд ли, мистер Хэрриот. Я думал, что на дороге мы никого не встретим, и взял его с собой, но он учуял собаку по ту сторону изгороди и кинулся туда. Хорошо еще, что это была борзая и он ее не догнал.
     – Забияка ты, Джинго! – Я погладил своего пациента, и крупная морда с широким римским носом расползлась в усмешке до ушей, а хвост радостно застучал по столу.
     – Поразительно, правда? – сказал его хозяин. – Он все время затевает драки, а дети, да и взрослые, могут делать с ним что хотят. На редкость добродушный пес.
     Я кончил накладывать швы и бросил иглу в кювет на столике с инструментами.
     – Так ведь буль-терьеры специально для драк и выводились. Джинго просто следует извечному инстинкту своей породы.– Я знаю. Вот и оглядываю окрестности, прежде чем спустить его с поводка. Он же на любую собаку бросится.
– Кроме этой, Джек! – Я засмеялся и кивнул на маленького корги, который насытился ногой своего приятеля и теперь грыз его ухо.
     – Вы правы. Прямо-таки чудеса: по-моему, если бы он совсем откусил Джингу ухо, тот на него даже не зарычал бы.
     И действительно, это смахивало на чудо. Корги шел двенадцатый год, и возраст уже заметно сказывался на его движениях и зрении, а трехлетний буль-терьер еще только приближался к полному расцвету сил. Коренастый, с широкой грудью, крепким костяком и литыми мышцами, он был грозным зверем, но когда объедание уха зашло слишком далеко, он лишь нежно забрал голову Шкипера в свои мощные челюсти и подождал, пока песик не угомонится. Эти челюсти могли быть безжалостными, как стальной капкан, но маленькую голову они удерживали, словно любящие руки.
     Десять дней спустя Джек привел обоих псов, чтобы снять швы. Подняв их на стол, он с тревогой сказал:
     – Джинго что-то плох, мистер Хэрриот. Уже два дня ничего не ест и ходит как в воду опущенный. Может быть, ему в рану попала инфекция?
     – Не исключено! – Я торопливо нагнулся, и мои пальцы ощупали длинный рубец на боку. – Но никаких признаков воспаления нет. Припухлости и болезненности тоже. Рана прекрасно зажила.
     Я сделал шаг назад и осмотрел буль-терьера. Вид у него был унылый – хвост поджат, глаза пустые, без искры интереса. Его приятель принялся деловито грызть ему лапу, но даже это не вывело Джинга из апатии.
     Шкипера явно не устраивало такое невнимание, и, оставив лапу, он взялся за ухо. Снова ни малейшего впечатления. Тогда корги начал грызть и тянуть сильнее, так что массивная голова наклонилась, но буль-терьер по-прежнему его не замечал.
     – Ну-ка, Шкипер, прекрати! Джинго сегодня не в настроении возиться и играть, – сказал я и бережно опустил корги на пол, где он негодующе завертелся между ножками стола.
     Я внимательно осмотрел Джинго, но единственным угрожающим симптомом была высокая температура.
     – У него сорок и шесть, Джек. Несомненно, он очень болен.
     – Так что с ним?
     – Судя по температуре, какое-то острое инфекционное заболевание. Но какое – сразу сказать трудно.
     Я поглаживал широкую голову, водил пальцами по белой морде и лихорадочно думал.
     Вдруг хвост слабо вильнул и пес дружески обратил глаза на меня, а потом на хозяина. И вот это-то движение глаз стало ключом к разгадке. Я быстро отвернул верхнее веко. Конъюнктива выглядела нормально розовой, но в чистой, белой склере мне почудилась слабая желтизна.
     – У него желтуха, – сказал я. – В его моче вы никаких особенностей не заметили?
     Джек Сэндерс кивнул:
     – Да. Теперь припоминаю. Он задрал ногу в саду, и струя была темной.
     – Из-за желчи. – Я легонько надавил живот, и буль-терьер вздрогнул. – Да, участок явно болезненный.
     – Желтуха? – Сэндерс поглядел на меня через стол. – Где он мог ее подцепить?
     Я потер подбородок.
     – Ну, при виде собаки в таком состоянии в первую очередь взвешиваю две возможности – отравление фосфором и лептоспироз. Но высокая температура указывает на лептоспироз.
     – Он заразился от другой собаки?
     – Возможно, но скорее от крысы. Он охотится на крыс?
     – Иногда. Они кишмя кишат в старом курятнике на заднем дворе, и порой он бегает туда поразвлечься.
     – Вот именно! – Я пожал плечами. – Других причин можно не искать.
     Сэндерс кивнул.
     – Во всяком случае, хорошо, что вы сразу установили болезнь. Тем скорее удастся ее вылечить.
     Я несколько секунд молча смотрел на него. Все было далеко не так просто. Мне не хотелось его расстраивать, но ведь передо мной был умный, уравновешенный сорокалетний мужчина, учитель местной школы. Ему можно и нужно было сказать всю правду.
     – Джек, эта штука почти не поддается лечению. Страшнее собаки с желтухой для меня ничего нет.
     – Настолько серьезно?
     – Боюсь, что да. Процент летальных исходов очень высок.
     Его лицо страдальчески омрачилось, и у меня от жалости защемило сердце, но такое предупреждение смягчало предстоящий удар: ведь я знал, что Джинго может погибнуть в ближайшие дни. Даже теперь, тридцать лет спустя, я вздрагиваю, увидев в собачьих глазах этот желтоватый отлив. Пенициллин и другие антибиотики воздействуют на лептоспиры – штопорообразные микроорганизмы, возбудители этой болезни, но она все еще нередко завершается смертью.
     – Ах так… – Он собирался с мыслями. – Но ведь что-то вы можете сделать?
     – Ну разумеется, – сказал я энергично. – Я введу ему большую дозу противолептоспирозной вакцины и дам лекарства для приема внутрь. Положение не совсем безнадежно.
     Я сделал инъекцию вакцины, хотя и знал, что на этом этапе она малоэффективна, – ведь иного средства в моем распоряжении не было. Вакцинировал я и Шкипера, но совсем с другим чувством: его это почти наверное уберегало от заражения.
     – Еще одно, Джек, – добавил я. – Лептоспироз передается и людям, а потому, ухаживая за Джинго, принимайте все меры предосторожности. Хорошо?
     Он кивнул и снял буль-терьера со стола. Могучий пес, подобно большинству моих пациентов, поторопился ускользнуть из смотровой, полной пугающих запахов, не говоря уж о моем белом халате. Джек проводил его взглядом и с надеждой повернулся ко мне:
     – Посмотрите, как он бежит! Наверное, ему не так уж плохо?Я промолчал, горячо желая, чтобы он оказался прав, но в моей душе росла гнетущая уверенность, что этот чудесный пес обречен. Ну, в любом случае скоро все станет ясно.
И все стало ясно. На следующее же утро. Джек Сэндерс потопил мне еще до девяти.
     – Джинго что-то поскучнел, – сказал он, но дрожь в его голосе противоречила небрежности этих слов.
     – Да? – Мое настроение сразу упало, как всегда в подобных случаях. – И как он себя ведет?
     – Боюсь, что никак. Ничего не ест… лежит… словно мертвый. А иногда его рвет.
     Ничего другого я и не ждал, но все равно чуть было не пнул ножку стола.
     – Хорошо. Сейчас приеду.
     Джинго уже не повилял мне хвостом. Он скорчился перед огнем, вяло глядя на рдеющие угли. Желтизна в его глазах стала темно-оранжевой, а температура поднялась еще выше. Я повторил инъекцию вакцины, но он словно не заметил укола. На прощание я погладил гладкую белую спину. Шкипер, по обыкновению, теребил приятеля, но Джинго не замечал и этого, замкнувшись в своих страданиях.
     Я посещал его ежедневно и на четвертый день, войдя, увидел, что он лежит на боку почти в коматозном состоянии. Конъюнктива, склера и слизистая ротовой полости были грязно-шоколадного цвета.
     – Он очень мучается? – спросил Джек Сэндерс.
     Я ответил не сразу.
     – По-моему, боли он не испытывает. Неприятные ощущения, тошноту – бесспорно, но это все.
     – Ну я предпочел бы продолжать лечение, – сказал он. – Я не хочу его усыплять, даже если вы и считаете положение безнадежным. А вы ведь именно так считаете?
     Я неопределенно пожал плечами. Мое внимание отвлек Шкипер, который, по-видимому, был совсем сбит с толку. Он оставил свою прежнюю тактику и больше не теребил приятеля, а только недоуменно его обнюхивал. Всего лишь раз он очень нежно подергал бесчувственное ухо.
     С ощущением полной беспомощности я проделал обычные процедуры и уехал, подозревая, что живым больше Джинго не увижу.
     Но хотя я этого ждал, утренний звонок Джека Сэндерса омрачил мне предстоящий день.
     – Джинго умер ночью, мистер Хэрриот. Я подумал, что надо вас предупредить. Вы же собирались заехать утром… – Он пытался говорить спокойно и деловито.
     – Искренне вам сочувствую, Джек. Но я, собственно, и предполагал…
     – Да, я знаю. И спасибо вам за все, что вы делали.
     Когда люди в такие минуты выражают тебе признательность, на душе становится еще хуже. А у Сэндерсов не было детей, и они горячо любили своих собак. Я знал, каково ему сейчас.
     У меня не хватало духа повесить трубку.
     – Во всяком случае, Джек, у вас есть Шкипер. – Прозвучало это неловко, но все-таки вторая собака могла послужить утешением, даже и такая старая, как Шкипер.
     – Да, правда, – ответил он. – Просто не знаю, что мы делали бы без него.
     Надо было браться за работу. Пациенты не всегда выздоравливают, и смерть порой воспринимается как облегчение: ведь все уже позади. Разумеется, только в тех случаях, когда я твердо знаю, что она неизбежна, – как было и с Джинго.
     Но на этом дело не кончилось. На той же неделе Джек Сэндерс снова позвонил мне.
     – Шкипер… – сказал он. – По-моему, у него то же, что было у Джинго.
     Холодная рука стиснула мне горло.
     – Но… но… этого не может быть! Я сделал ему профилактическую инъекцию.
     – Ну, не берусь судить. Только он еле передвигает ноги, ничего не ест и слабеет час от часу.
     Я кинулся вон из дома и прыгнул в машину. Всю дорогу до окраины, где жили Сэндерсы, сердце у меня бешено колотилось, а в голове теснились панические мысли. Как он мог заразиться? Лечебные свойства вакцины не внушали мне особого доверия, но я считал ее надежным средством предотвращения болезни. И ведь для верности я сделал ему две инъекции! Конечно, страшно, если Сэндерсы потеряют и вторую собаку, но куда хуже, если это случится по моей вине.
     Когда я вошел, маленький корги уныло побрел мне навстречу. Я подхватил его на руки, поставил на стол и сразу же завернул ему веко. Но никаких следов желтухи ни в склере, ни в слизистой рта не оказалось. Температура была совершенно нормальной, и я облегченно вздохнул.
     – Во всяком случае, это не лептоспироз, – сказал я.
     Миссис Сэндерс судорожно сжала руки.
     – Слава богу! А мы уже не сомневались, что и он… У него такой плохой вид.
     Я тщательно обследовал Шкипера, убрал стетоскоп в карман и сказал:
     – Ничего сколько-нибудь серьезного я не нахожу. Небольшой шумок в сердце, но об этом я вам уже говорил. В конце-то концов, он стар.
     – А не тоскует ли он по Джингу, как вам кажется? – спросил Джек Сэндерс.
     – Вполне возможно. Они же были неразлучными друзьями. И естественно, он тоскует.
     – Но это пройдет, правда?
     – Конечно. Я дам для него таблетки очень мягкого успокоительного действия. Они должны помочь.Несколько дней спустя мы с Джеком Сэндерсом случайно встретились на рыночной площади.
– Ну, как Шкипер? – спросил я.
     Он тяжело вздохнул:
     – Все так же, если не хуже. Главное – он ничего не ест и совсем исхудал.
     Я не представлял себе, что еще могу сделать, но на следующее утро по дороге на вызов заглянул к Сэндерсам.
     При виде Шкипера у меня сжалось сердце. Несмотря на свой возраст, он всегда был удивительно бойким и подвижным, а в их дружбе с Джингом, несомненно, играл первую скрипку. Но теперь от былой веселой энергии не осталось и следа. Он безучастно взглянул на меня тусклыми глазами, заковылял к своей корзинке и свернулся там, словно стараясь укрыться от всего мира.
     Я снова его осмотрел. Шум в сердце стал, пожалуй, заметнее, но все остальное было как будто в порядке, только выглядел он дряхлым и обессилевшим.
     – Знаете, я уже не так уверен, что он тоскует, – сказал я. – Возможно, все дело в старости. Ведь весной ему будет двенадцать, не так ли?
     – Да, – миссис Сэндерс кивнула. – Так вы считаете… это конец?
     – Не исключено.
     Я понимал, о чем она думает: какие-нибудь две недели назад тут играли и возились две здоровые, веселые собаки, а теперь скоро не останется ни одной.
     – Неужели ему ничем нельзя помочь?
     – Ну, можно провести курс дигиталиса, чтобы поддержать сердце. И пожалуйста, принесите мне его мочу на анализ. Надо проверить работу почек.
     Я сделал анализ мочи. Немного белка – но не больше, чем можно было ожидать у собаки его возраста. Значит, дело не в почках.
     Дни шли. Я пробовал все новые и новые средства: витамины, железо, фосфорорганические соединения, но корги продолжал угасать. Меня позвали к нему снова примерно через месяц после смерти Джинго.
     Шкипер лежал у себя в корзинке и, когда я его окликнул, медленно приподнял голову. Морда у него исхудала, мутные глаза глядели мимо меня.
     – Ну-ка, ну-ка, милый! – позвал я. – Покажи, как ты умеешь вылезать из корзинки.
     Джек Сэндерс покачал головой:
     – Бесполезно, мистер Хэрриот. Он больше не покидает корзины, а когда мы его вынимаем, от слабости шагу ступить не может. И еще одно… ночью он пачкает здесь. Прежде этого с ним никогда не случалось.
     Его слова прозвучали, как похоронный звон. Все признаки глубокой собачьей дряхлости. Я постарался говорить как можно мягче:
     – Мне очень грустно, Джек, но, очевидно, старичок подошел к концу дороги. По-моему, тоска никак не может быть причиной всего этого.
     Он не отвечая, посмотрел на жену, потом на бедного Шкипера.
     – Да, конечно… мы и сами об этом думали. Но все время надеялись, что он начнет есть. Так что… вы посоветуете…
     Произнести роковые слова я не смог.
     – Мне кажется, мы не должны допускать, чтобы он страдал. От него остались только кожа да кости, и вряд ли жизнь доставляет ему хоть какую-то радость.
     – Да, пожалуй, я согласен с вами. Он лежит вот так весь день напролет, ничем не интересуясь… – Он умолк и снова посмотрел на жену. – Вот что, мистер Хэрриот. Позвольте нам подумать до утра. Но во всяком случае, вы считаете, что надежды нет никакой?
     – Да, Джек. Старые собаки нередко впадают перед концом в такое состояние. Шкипер просто сломался… Боюсь, это необратимо.
     Он печально вздохнул.
     – Ну, если я не позвоню вам завтра до восьми утра, то, может быть, вы заедете усыпить его?
     Я не думал, что он позвонит. И он не позвонил. Случилось все это в первые месяцы нашего брака, и Хелен служила тогда секретаршей у владельца местной мельницы. Утром мы часто вместе спускались по длинным маршам лестницы, и я провожал ее до дверей, а потом собирал все, что требовалось мне для объезда.
     На этот раз она, как всегда, поцеловала меня у двери, но, вместо того чтобы выйти на улицу, внимательно на меня посмотрела:
     – Ты весь завтрак молчал, Джим. Что случилось?
     – Да ничего, собственно. Обычное дело, – ответил я. Однако она все так же внимательно смотрела на меня, и мне пришлось рассказать ей про Шкипера.
     Хелен погладила меня по плечу.
     – Это очень грустно, Джим. Но нельзя так расстраиваться из-за неизбежного. Ты совсем себя замучишь.
     – А-а, знаю я все это! Но что поделать, если я слюнтяй? Иногда я думаю, что напрасно пошел в ветеринары.
     – И ошибаешься! – сказала она. – Никем иным я тебя даже вообразить не могу. Ты делаешь то, что должен делать, и делаешь это хорошо! – Она еще раз меня поцеловала, открыла дверь и сбежала с крыльца.
     К Сэндерсам я приехал незадолго до полудня. Открыв багажник, я вынул шприц и флакон с концентрированным раствором снотворного. Во всяком случае, смерть старичка будет тихой и безболезненной.
     Первое, что я увидел, войдя в кухню, был толстый белый щенок, который вперевалку прогуливался по полу.
     – Откуда?.. – удивленно начал я.Миссис Сэндерс с усилием мне улыбнулась:
– Мы с Джеком вчера поговорили. И поняли, что не можем совсем остаться без собаки. А потому поехали к миссис Палмер, у которой купили Джинго. Оказалось, что она как раз продает щенков нового помета. Просто судьба. Мы его тоже назвали Джинго.
     – Чудесная мысль! – Я поднял щенка, он извернулся в моих пальцах, сыто тявкнул и попытался лизнуть мне щеку. Во всяком случае, это облегчало мою тягостную задачу.
     – По-моему, вы поступили очень разумно.
     Незаметно вытащив флакон из кармана, я направился к корзинке в дальнем углу. Шкипер все так же лежал, свернувшись в неподвижный клубок, и у меня мелькнула спасительная мысль, что я всего лишь немного ускорю уже почти завершившийся процесс.
     Проколов резиновую пробку иглой, я хотел было наполнить шприц, но тут заметил, что Шкипер поднял голову. Положив морду на край корзины, он, казалось, разглядывал щенка. Его глаза медленно двигались за малышом, который проковылял к блюдцу с молоком и принялся деловито лакать. И в этих глазах появилась давно исчезнувшая искорка.
     Я замер, а корги после двух неудачных попыток кое-как поднялся на ноги. Из корзинки он не столько вылез, сколько вывалился и, пошатываясь, побрел через кухню. Добравшись до щенка, он остановился, несколько раз покачнулся – жалкая тень былого бодрого песика – и (я не поверил своим глазам!) забрал в пасть белое ушко.
     Стоицизм мало свойствен щенкам, и Джинго Второй пронзительно взвизгнул. Но Шкипер ничтоже сумняшеся с блаженной сосредоточенностью продолжал свое занятие.
     Я сунул шприц и флакон назад в карман.
     – Дайте ему поесть, – сказал я негромко.
     Миссис Сэндерс кинулась в кладовую и вернулась с кусочками мяса на блюдце. Шкипер еще несколько секунд продолжал теребить ухо, потом не спеша обнюхал щенка и только тогда повернулся к блюдцу. У него почти не осталось сил глотать, но он взял мясо, и челюсти его медленно задвигались.
     – Господи! – не выдержал Джек Сэндер. – Он начал есть!
     Миссис Сэндерс схватила меня за локоть:
     – Что это значит, мистер Хэрриот? Мы же купили щенка только потому, что не мыслим дома без собаки.
     – Скорее всего это значит, что их у вас опять будет две! – Я направился к двери, улыбаясь через плечо супругам, которые, словно завороженные, следили за тем, как корги справился с первым кусочком и взял второй.
     Примерно восемь месяцев спустя Джек Сэндерс вошел в смотровую и поставил на стол Джинго Второго. Щенок неузнаваемо вырос и уже щеголял широкой грудью и мощными ногами своей породы. Добродушная морда и дружески виляющий хвост живо напомнили мне первого Джинго.
     – У него между пальцами что-то вроде экземы, – сказал Джек Сэндерс и поднял на стол Шкипера.
     Я сразу забыл о моем пациенте: корги, упитанный, ясноглазый, принялся со всей былой бодростью и энергией грызть задние ноги буль-терьера.
     – Нет, вы только посмотрите! – пробормотал я. – Словно время обратилось вспять.
     Джек Сэндерс засмеялся:
     – Вы правы. Они неразлучные друзья. Прямо как прежде…
     – Пойди-ка сюда, Шкипер. – Я схватил корги и внимательно его осмотрел, хотя он и выкручивался из моих рук, торопясь вернуться к приятелю. – А знаете, я совершенно убежден, что ему еще жить да жить.
     – Правда? – В глазах Джекса Сэндерса заплясали лукавые огоньки. – А помнится, вы уже довольно давно сказали, что он утратил вкус к жизни и это необратимо…
     Я перебил его:
     – Не спорю, не спорю. Но иногда так приятно ошибиться!
     Это одно из самых теплых моих воспоминаний о дружбе между животными и ее важности. Психологическая сторона лечения животных чрезвычайно интересна. Если они чувствуют, что им не для чего жить, они нередко умирают – это верно почти для всех них: например, овца выживает даже после очень тяжелого окота, если ее забот требует новорожденный ягненок. А уж Шкипер иллюстрирует этот принцип самым исчерпывающим образом. Естественно, потеря товарища на разных собак действует по-разному. Некоторые тоскуют совсем недолго, но других такая утрата выводит из равновесия очень надолго.
     35. Сет Пиллинг и его невежество
     – У Хэрриота этого молоко на губах не обсохло. Дурак круглый, одно слово.
     От такой характеристики носа не задерешь, и добрый эль у меня во рту вдруг стал кислее уксуса. На пути домой я заглянул в «Корону и якорь» и уютно расположился в полном одиночестве в «кабинете». Фраза эта донеслась до меня сквозь неплотно притворенную дверь в общий зал.
     На это неприятное воспоминание меня натолкнул вывод, к которому я пришел в тот момент: мой летний инструктор лейтенант Вудхем явно считает меня человеком, стоящим на крайне низком уровне умственного развития.
     Я подвинулся так, чтобы заглянуть сквозь щель в ярко освещенный зал. Ораторствовал Сет Пиллинг, чернорабочий, субъект, всем в Дарроуби известный. Хотя именовался он рабочим, но лишней работой предпочитал себя не утруждать, и его дюжую фигуру и мясистую физиономию можно было регулярно созерцать на бирже труда в дни, когда он являлся туда расписаться в получении пособия по безработице.
     – Пустая башка. А уж про собак и вовсе ничего не знает! – Верзила влил себе в глотку полпинты разом.
     – В коровах он ничего, разбирается, – вмешался другой голос.
     – И пусть его. Я же не про коров толкую, – со жгучим презрением ответил Сет. – Я про собак говорю. Чтоб собак лечить, голова на плечах нужна.
     Тут раздался третий голос:
     – Так он же ветеринар или нет? Должен в своем деле разбираться.
     – Ну и что? Ветеринары они всякие бывают. А уж этот – пустое место, я бы мог вам про него кое-что порассказать.
     Народная мудрость гласит, что тот, кто подслушивает, ничего хорошего про себя не услышит, и благоразумие требовало, чтобы я поскорее выбрался оттуда и не слушал, как этот тип поносит меня на весь переполненный зал. Но, конечно, я остался и с болезненным интересом навострил уши, всем существом вслушиваясь в разговор.
     – А что, Сет?
     Общество сгорало от любопытства не меньше меня.– Уж найдется что! – ответствовал он. – Это же не перечесть, сколько мне собак приносили после того, как он их портил!
– Уж ты-то про собак все знаешь, а, Сет?
     Возможно, сарказм в этой фразе мне только почудился от злости, но в любом случае мистер Пиллинг принял ее за чистую монету. Его крупное лунообразное лицо расползлось в самодовольной ухмылке.
     – Что есть, то есть. Я с собаками всю жизнь прожил, да и получился малость. – Снова в его глотку с бульканьем полилось пиво. – У меня дома книг полным-полно, и я каждую прочел от корки до корки. Так что про болезни и как их лечить я все знаю.
     – И ни разу у тебя с собакой неудачи не было? Так что ли, Сет? – спросил еще кто-то.
     Наступила пауза.
     – Не скажу, чтоб уж так ни разу не было, – ответил верзила важно. – Я редко когда в тупик встаю. Но уж если встану, так к Хэрриоту не пойду. – Он покачал головой. – Ну нет. Я сразу в Бротон и советуюсь с Деннаби Брумом. Мы с ним закадычные дружки.
     В тишине «кабинета» я отхлебнул эля. Деннаби принадлежал к племени шарлатанов и знахарей, которым в те времена жилось очень вольготно. Начал жизнь он строительным рабочим, а точнее – штукатуром, и таинственным образом без какого-либо специального образования развернулся на поприще ветеринарии, зарабатывая весьма недурно.
     Этого я ему в упрек не ставил. Всем нам надо как-то жить. Да и вообще он мне редко досаждал – Бротон лежал вне нашей с Зигфридом профессиональной орбиты. Но вот тамошние коллеги имели обыкновение награждать его не слишком лестными эпитетами. Про себя я не сомневался, что в немалой степени преуспеянием он был обязан своему звучному имени. «Деннаби Брум» – что могло быть внушительнее?
     – Вот что я делаю, – продолжал Сет. – Мы с Деннаби закадычные дружки и часто советуемся друг с другом насчет собак. По правде сказать, пришлось мне как-то свозить к нему своего пса. Выглядит неплохо, а?
     Я привстал на цыпочки и заглянул в зал. Мне только-только удалось увидеть у ног Сета его кеесхонда. Ну просто красавец, весь в пышном глянцевитом меху. Верзила нагнулся и погладил острую морду.
     – Это ценная собака. Уж Хэрриоту я ее не доверю!
     – Да чем Хэрриот так тебе не угодил? – спросил кто-то.
     – Я тебе отвечу. – Сет постучал себя по лбу. – Вот тут у него маловато, только и всего.
     С меня было достаточно. Я поставил кружку и тихонько выбрался на темную улицу.
     После этого эпизода я стал обращать больше внимания на Сета Пиллинга. Он чуть ли не каждый день неторопливо прогуливался по улицам: несмотря на разносторонние свои познания, работы он лишался постоянно. А знатоком он был отнюдь не только собак. В «Короне и якоре» он важно рассуждал о политике, садоводстве, содержании певчих птиц в клетке, сельском хозяйстве, экономическом положении, крикете, ужении рыбы и еще о многом другом. Мало нашлось бы тем, которые не мог бы объять его широкий интеллект, притом без малейших усилий, но, как ни странно, наниматель за нанимателем словно торопились избавиться от его услуг.
     Обычно он брал на прогулку свою собаку, и очаровательный песик начал казаться мне символом моих недочетов, и теперь я инстинктивно старался избегать этих встреч. Но однажды утром столкнулся с ними нос к носу.
     Произошло это под навесом на рыночной площади, где несколько человек ожидали автобуса в Бротон. Среди них были Сет Пиллинг и кеесхонд. Я проходил мимо, направляясь на почту, и невольно остановился, не сводя глаз с пса. Его невозможно было узнать. Густой пепельный мех, так хорошо мне знакомый, сильно поредел, утратил глянец. Роскошная грива, типичный признак этой породы, почти вся вылезла.
     – Вы на мою собаку смотрите? – Сет натянул поводок и подтащил пса к себе, словно опасаясь, что я наложу на него кощунственную руку.
     – Да… Извините, я невольно… У него какое-то кожное заболевание?
     Верзила окинул меня презрительным взглядом.
     – Есть немножко. Вот я и везу его в Бротон к Деннаби Бруму.
     – Ах так!
     – Да. Уж показывать, так тому, кто про собак кое-что кумекает. – Он ухмыльнулся, косясь на людей под навесом, которые с интересом прислушивались. – Собака-то ценная.
     – Бесспорно, – сказал я.
     Сет повысил голос:
     – Конечно, я и сам его подлечил. – Он мог бы мне этого и не говорить: от песика несло дегтем, а на шерсти выделялись маслянистые пятна. – Ну, для верности хочу его Деннаби Бруму показать. Нам, можно сказать, везет, что есть к кому обратиться.
     – Да, конечно.
     Он победоносно оглядел слушателей.
     – Особенно когда собака ценная. Не вести же ее к такому, кто только напортит.
     – Ну, – сказал я, – надеюсь, вы его вылечите.
     – Уж не сомневайтесь! – Верзила извлек из нашей беседы большое удовольствие. – Вам тут беспокоиться не о чем.
     Эта встреча не привела меня в восторг, но опять заставила выглядывать мистера Пиллинга на улицах. И в течение двух недель я наблюдал за ним с большим интересом. А пес лысел с ужасающей быстротой. И не только это. Куда девалась его былая бойкость? Теперь он не бежал, натягивая поводок, а еле плелся, с трудом переставляя лапы, словно находился при последнем издыхании.
     Через две недели я с ужасом заметил, что мистер Пиллинг ведет на поводке какое-то подобие начисто остриженного ягненка. Вот все, что осталось от красавца кеесхонда. Но едва я направился к ним, как верзила заметил меня и поспешил в противоположном направлении, волоча за собой злополучного пса.
     Однако несколько дней спустя я получил возможность осмотреть его самым подробным образом. Он явился к нам в приемную, но в сопровождении не хозяина, а хозяйки.
     Миссис Пиллинг сидела, выпрямившись, а когда я пригласил ее в смотровую, она вскочила, раньше меня вышла в коридор и быстро зашагала впереди.
     Она была низенькая, но широкобедрая и крепко сбитая. Ходила она всегда быстро, выставив вперед подбородок и вызывающе дергая головой при каждом шаге. Она никогда не улыбалась.
     Мне доводилось слышать, что Сет Пиллинг пыжился только на людях, а дома он и пикнуть не смел – такой страх ему внушала его маленькая жена. И, глядя на плотно сжатые губы и свирепые глаза, когда в смотровой она повернулась ко мне, я без труда этому поверил.
     Она нагнулась, подхватила пса могучими руками и поставила на стол.
     – Вы только поглядите на мою собачечку, мистер Хэрриот.Я поглядел и ахнул.
Пес совершенно лишился шерсти. Кожа была сухая, сморщенная. Она шелушилась, а голова его бессильно свисла, словно он был под наркозом.
     – Удивлены, а? – рявкнула миссис Пиллинг. – Само собой. Жутко выглядит, а?
     – Боюсь, что да. Я бы его не узнал.
     – Ни вы, никто другой. Собака просто чудо, а теперь вы поглядите на него! – Она несколько раз гневно фыркнула. – Я-то знаю, кто тут причиной. А вы?
     – Ну-у…
     – Знаете, еще как знаете-то! Муженек мой, кто же еще? – Она помолчала и сердито уставилась на меня, тяжело дыша. – Что вы про моего муженька думаете, а, мистер Хэрриот?
     – Но я же с ним почти незнаком, и…
     – Зато я знакома. Бахвал он и дурень. Все-то он знает, да только все не то и не про то. Он в свои игры играл с моей собачечкой, да вот и доигрался!
     Я промолчал, вглядываясь в кеесхонда. В первый раз он был прямо у меня перед глазами, и мне сразу стало ясно, что с ним.
     Миссис Пиллинг выставила подбородок еще воинственнее и продолжала:
     – Сперва мой муженек сказал, что это экзема. Верно?
     – Нет.
     – Потом он сказал, что это парша. Верно?
     – Нет.
     – А вы знаете, что это?
     – Да.
     – Ну так что же?
     – Микседема.
     – Миксе…
     – Погодите, – перебил я. – Надо окончательно удостовериться. – Я взял стетоскоп и прижал его к груди песика. Да, брадикардия, как следовало ожидать. Замедленные удары сердца, характерные для гипофункции щитовидной железы. – Да, так и есть. Без всякого сомнения.
     – Но как вы сказали-то?
     – Микседема. Пониженная деятельность щитовидной железы. Есть такая железа у него в горле, и она плохо работает.
     – И от этого шерсть повылезала?
     – О да. И от этого же морщинистость кожи и шелушение. Типичнейший случай.
     – А почему он все время прямо спит на ходу?
     – Еще один классический симптом. Собаки в этом состоянии практически впадают в летаргию. Вся живость у них пропадает.
     Она протянула руку и потрогала обнаженную сухую кожу, еще недавно скрытую под пышным мехом.
     – А вылечить его вы можете?
     – Да.
     – Мистер Хэрриот, только не обижайтесь. А вы не ошиблись? Вы совсем уверены, что у него эта микси… микса… как ее там?
     – Абсолютно. Тут все ясно
     – Вам-то, может, и ясно! – Она побагровела и словно бы даже зубами скрипнула. – А вот моему муженьку ничего не ясно. У, дурень жирный! Чуть вспомню, как он мою собачечку мучил, ну прямо бы убила его!
     – Он, наверное, хотел как лучше, миссис Пиллинг.
     – Хотел не хотел, а бедную собачку совсем извел, дубина стоеросовая. Погоди, вот я до тебя доберусь!
     Я дал ей коробочку таблеток.
     – Это экстракт гормона щитовидной железы. Давайте ему по штуке на ночь и утром.
     К коробочке я присоединил флакон с йодистым калием, который тоже помогает в таких случаях. Миссис Пиллинг посмотрела на меня с сомнением.
     – Но в кожу-то ему втирать что-то ведь надо?
     – Нет, – ответил я. – От этого никакого толку не бывает.– Так, по-вашему, выходит… – Она полиловела и снова несколько раз фыркнула. – По-вашему, выходит, что всю эту пакость мой муженек на него бутылками лил совсем зазря?
– Боюсь, что да.
     – Убить его мало! – взорвалась она. – Липкая такая масляная дрянь. А этот зазнайка в Бротоне прописал притирание. Жуть что такое: желтое, до небес воняет. Все ковры мне погубили, все чехлы на креслах!
     Сера, китовый жир и креозот, подумал я. Великолепное старинное снадобье, но в данном случае абсолютно бесполезное и, разумеется, не для жилых помещений.
     Миссис Пиллинг опустила кеесхонда на пол и пошла широким шагом по коридору, опустив голову, набычив могучие плечи. Я услышал, как она бормотала себе под нос:
     – Ну погоди, дай домой добраться! Я тебе покажу, будешь знать!
     Естественно, мне было интересно, какие успехи делает мой пациент, но прошло две недели, а я так ни разу его и не встретил, из чего сделал вывод, что Сет Пиллинг от меня прячется. И действительно, как-то утром мне показалось, что он вместе с собакой стремительно исчез за углом. Но, возможно, я ошибся.
     Затем совершенно случайно я увидел их обоих: я выехал из-за угла на площадь, и прямо передо мной возник мужчина с собакой на поводке, только что отошедший от рыночного ларька. Я прищурился сквозь стекло, и у меня даже дух захватило: хотя времени прошло совсем немного, но кожу пса уже покрывал пушок новой шерсти, и шагал он почти с прежней жизнерадостностью.
     Его хозяин обернулся, когда я притормозил, бросил на меня затравленный взгляд, дернул поводок и опрометью кинулся прочь.
     Я представил себе его смятение, бурю противоположных чувств. Конечно, он хотел, чтобы его собака выздоровела – да только не так! Но судьба ополчилась на беднягу: выздоровление шло семимильными шагами. Мне доводилось видеть эффектные излечения микседемы, но этот кеесхонд побил все рекорды.
     Вести о страданиях мистера Пиллинга доходили до меня разными путями. Например, я узнал, что он переменил трактир и теперь просиживает вечера в «Рыжем медведе». В городке вроде Дарроуби новости расходятся быстро, и я прекрасно представлял себе, как завсегдатаи «Короны и якоря» на тихий йоркширсий манер прохаживались по адресу всезнаек.
     Но главные мучения он терпел у домашнего очага. Примерно через полтора месяца после того, как я прописал кеесхонду курс лечения, миссис Пиллинг вдруг явилась с ним на прием.
     Как и в первый раз, она подняла его на стол, точно пушинку, а потом повернула ко мне лицо, как всегда угрюмое, без тени улыбки.
     – Мистер Хэрриот, – начала она, – я пришла сказать вам «спасибо», и еще я подумала, что вам будет интересно посмотреть теперь на мою собачку.
     – Еще как, миссис Пиллинг! Очень рад, что вы зашли. – Я с изумлением смотрел на новую шубу кеесхонда – пушистую, глянцевитую, на редкость густую, и на его блестящие глаза и бойкое выражение морды. – Полагаю, можно твердо сказать, что он совсем здоров.
     Она кивнула.
     – Я так и думала, и большое вам спасибо, что вы его вылечили.
     Я проводил их до дверей, но на крыльце она снова повернула ко мне суровое маленькое лицо. Взгляд ее стал грозным.
     – Еще одно, – сказала она. – Я этому дураку никогда не прощу, что он вытворял с моей собачечкой. Я ему, дубине, хорошую взбучку задала. Он у меня еще увидит.
     Глядя, как она удаляется по улице, а песик бодро бежит рядом, я испытал прилив необыкновенно приятных чувств. На сердце всегда теплеет, когда видишь, что твой пациент снова совсем здоров, но на этот раз тут была и добавочная радость.
     Маленькая миссис Пиллинг еще долго будет устраивать своему муженьку адскую жизнь!
     В моих книгах не так уж много неприятных личностей, но Сет Пиллинг, бесспорно, входит в их число. И все же, хотя я и потирал злорадно руки, когда он сел в лужу, теперь мне его чуть-чуть жаль. Для профессионального всезнайки вроде него просто невероятное невезение столкнуться с заболеванием вроде микседемы, относительно редким, но легко излечимым, если знать КАК.
     36. Беспризорник
     Как-то в базарный день, когда мы с Зигфридом отправились побродить по рыночной площади, на глаза нам попалась собачонка, крутившаяся возле ларьков.
     Если выпадал спокойный час, мы нередко отправлялись туда, болтали с фермерами, толпившимися у дверей «Гуртовщиков», иногда получали деньги по давним счетам или набирали вызовов на ближайшую неделю – в любом случае совершали приятную прогулку на свежем воздухе.
     Собачонку мы заметили потому, что около кондитерского ларька она встала на задние лапы и принялась служить.
     – Поглядите-ка на этого песика, – сказал Зигфрид. – Интересно, откуда он тут взялся.
     В этот момент хозяин ларька бросил собачонке половинку печенья. Она быстро сгрызла угощение, но когда он вышел из-за прилавка и протянул руку, чтобы ее погладить, увернулась и убежала.
     Правда, недалеко. Остановившись перед ларьком с яйцами, сыром, домашними лепешками и булочками, она снова села столбиком и заболтала передними лапами, выжидательно задрав голову.
     Я подтолкнул Зигфрида.
     – Глядите-ка! Она опять за свое!
     Мой патрон кивнул.
     – Забавная псина, правда? Какой она, по-вашему, породы?
     – Помесь. Эдакая миниатюрная каштановая овчарка с оттенком еще кого-то. Возможно, терьера.
     Вскоре песик уже впился зубами в булочку. Мы подошли к нему. Шагах в двух от него я присел на корточки и сказал ласково:
     – Ну-ка, малыш, дай на тебя посмотреть.
     Он повернул удивительно симпатичную мордочку и секунду-другую смотрел на меня карими дружелюбными глазами. Мохнатый хвост завилял, но, стоило мне сделать движение вперед, как песик вскочил, затрусил прочь и скрылся среди рыночной толпы. Я сделал равнодушный вид, потому что отношение Зигфрида к мелким животным оставалось для меня загадкой. Его любовью были лошади, и частенько он словно посмеивался над тем, как я хлопочу вокруг собак и кошек.
     В то время, собственно говоря, Зигфрид был принципиальным противником содержания животных в домашних условиях просто как друзей. Он произносил целые речи, утверждая, что это полнейшая глупость (хотя в его машине с ним повсюду разъезжали пять разношерстных собак). Ныне, тридцать пять лет спустя, он с такой же убежденностью отстаивает идею домашних любимцев, хотя в машине с ним ездит теперь только одна собака. Но в те дни предугадать, как он отнесется к бродячей собачонке, было трудно, а потому я не пошел за ней.
     Вскоре меня окликнул молодой полицейский.
     – Я все утро смотрел, как этот песик снует между ларьками, – сказал он. – Но меня он тоже к себе не подпустил.– Вообще-то это странно. Пес, по-видимому, ласковый, но явно пуглив. Интересно, чей он.
– По-моему, бездомный. Я собак люблю, мистер Хэрриот, и всех здешних знаю наперечет. А его в первый раз вижу.
     Я кивнул.
     – Конечно, вы правы. И как знать, откуда он тут взялся? Возможно, с ним дурно обращались, и он убежал, или его оставил тут какой-нибудь автомобилист.
     – Верно, – сказал он. – Удивительные бывают люди! Просто в толк не возьму, как это можно бросить беспомощное животное на произвол судьбы. Я раза два пробовал его поймать, но ничего не вышло.
     Весь день эта встреча не выходила у меня из головы и даже ночью в постели меня преследовал образ симпатичного каштанового песика, который скитается в чужом ему мире и трогательно служит, прося помощи единственным известным ему способом.
     В то время я был еще холост, и вечером в пятницу на той же неделе мы с Зигфридом облачались в парадные костюмы, чтобы отправиться на охотничий бал в Ист-Хэрдсли, милях в десяти от Дарроуби.
     Процедура была не из легких, ибо тогда еще не миновали дни крахмальных манишек и воротничков, и из спальни Зигфрида до меня то и дело доносились взрывы цветистых выражении но адресу упрямых запонок.
     Мое положение было даже хуже, потому что я вырос из своего костюма, и, когда мне наконец удалось справиться с воротничком, предстояло еще втиснуться в смокинг, который беспощадно резал под мышками. Я только-только завершил парадный туалет и попытался осторожно вздохнуть, как затрещал телефон.
     Звонил молодой полицейский, с которым я разговаривал на рыночной площади.
     – Мастер Хэрриот, этот пес сейчас у нас. Ну тот, который выпрашивал подачки, помните?
     – Ах так? Значит, кому-то удалось его поймать?
     Он ответил не сразу.
     – Да не совсем. Патрульный нашел его на обочине в миле от города и привез сюда. Попал под машину.
     Я сказал об этом Зигфриду. Он посмотрел на часы.
     – Вот всегда так, верно, Джеймс? Именно в тот момент, когда мы соберемся куда-нибудь. – Он задумался. – Загляните туда и проверьте, что с ним, а я вас подожду. На бал нам лучше приехать вдвоем.
     По дороге до полицейского участка я от всего сердца надеялся, что работа окажется несложной. Этот охотничий бал значил для моего патрона так много: там соберутся все окрестные любители лошадей, и, хотя он почти не танцевал, ему достаточно будет разговоров за рюмкой с родственными душами. Кроме того, он утверждал, что светское общение с владельцами пациентов полезно для практики.
     Конуры находились в глубине заднего двора. Мой знакомый полицейский проводил меня туда и отпер одну из дверей. Каштановый песик неподвижно лежал под единственной электрической лампочкой, но, когда я нагнулся и погладил густую шерсть, его хвост задвигался по соломенной подстилке.
     – Во всяком случае, у него хватило сил поздороваться, – сказал я.
     Полицейский кивнул:
     – Да, очень ласковый.
     Сперва я просто оглядел его, чтобы не причинять ему напрасной боли, пока не выясню, насколько он покалечен. Впрочем, и такого осмотра было для начала достаточно: многочисленные кровоточащие ссадины и царапины, задняя нога неестественно вывернута, как бывает только при переломе, губы в крови.
     Кровь могла сочиться из разбитых зубов, и я осторожно приподнял мордочку, чтобы осмотреть их. Он лежал на правом боку, и когда я повернул его голову, меня словно кто-то хлестнул по лицу.
     Правый глаз выскочил из орбиты и торчал над скулой, словно безобразный нарост – большой, влажно поблескивающий шар. Белая выпуклость склеры заслоняла ресницы.
     Мне показалось, что я просидел на корточках очень долго – настолько ошеломило меня это страшное зрелище. Секунда шла за секундой, а я смотрел на песика, и он смотрел на меня – доверчиво ласковым карим глазом слева, бессмысленно и злобно жутким глазом справа…
     Очнуться меня заставил голос полицейского:
     – До чего же его изуродовало!
     – Да… да… Конечно, на него наехала машина и, судя по всем этим ранам, некоторое время волокла по асфальту.
     – Ну так что же, мистер Хэрриот?
     Смысл его вопроса был понятен. Разумнее всего было бы положить конец страданиям этого бесприютного, никому не нужного существа. Страшно искалеченная ничья собака. Быстрая инъекция большой дозы снотворного – и все его беды кончатся, а я смогу поехать на бал.
     Однако вслух полицейский ничего подобного не сказал: возможно, как и я, он перехватил доверчивый взгляд уцелевшего кроткого глаза.
     Я быстро выпрямился:
     – Можно мне воспользоваться вашим телефоном?
     В трубке раздался нетерпеливый голос Зигфрида:
     – Джеймс, какого черта? Уже половина десятого! Либо ехать сейчас же, либо вообще можно не ехать! Бродячая собака с тяжелыми повреждениями. В чем, собственно, проблема?
     – Да, конечно, Зигфрид. И я очень сожалею, что задерживаю вас. Но я не могу прийти ни к какому выводу. Вот если бы вы приехали и сказали свое мнение.
     Молчание. Потом долгий вздох.
     – Ну хорошо, Джеймс. Через пять минут я буду там.
     Его появление в участке произвело небольшой фурор. Даже в рабочей одежде Зигфрид умудрялся выглядеть аристократом, а уж чисто выбритый, после ванны, в верблюжьем пиджаке, ослепительно белой рубашке и черном галстуке, он и вовсе мог сойти за герцога. Все, кто был в участке, почтительно уставились на него.
     – Вот сюда, сэр! – сказал мой молодой полицейский и повел его на задний двор.Зигфрид молча осматривал песика, не дотрагиваясь до него, как и я. Затем он бережно приподнял мордочку и увидел чудовищный глаз.
– Боже мой! – почти прошептал он, но при звуке его голоса пушистый хвост заерзал по полу.
     Несколько секунд Зигфрид напряженно всматривался в изуродованную мордочку, а хвост все шуршал и шуршал соломой.
     Наконец мой патрон выпрямился и пробормотал:
     – Заберем его к себе.
     В операционной мы дали песику наркоз и, когда он уснул, смогли наконец осмотреть его как следует. Затем Зигфрид сунул стетоскоп в карман своего халата и оперся ладонями о стол.
     – Выпадение глаза, перелом бедра, многочисленные глубокие порезы, сломанные когти. Работы здесь хватит до полуночи, Джеймс.
     Я промолчал.
     Зигфрид развязал черный галстук, отстегнул запонку, сдернул крахмальный воротничок и повесил его на кронштейн хирургической лампы.
     – Фу-у-у! Так-то лучше, – пробормотал он и начал раскладывать шовный материал.
     Я поглядел на него через стол.
     – Но, охотничий бал?
     – А ну его в болото! – ответил Зигфрид. – Давайте работать.
     Работали мы долго. Я повесил свой воротничок рядом с зигфридовским, и мы занялись глазом. Я знаю, нами обоими владело одно чувство: сначала разделаться с этим ужасом, а уж потом перейти к остальному.
     Я смазал глазное яблоко, оттянул веки, и Зигфрид аккуратно ввел его назад в глазницу. Когда страшный шар исчез и на виду осталась только радужная оболочка, я испустил вздох облегчения.
     Зигфрид удовлетворенно усмехнулся.
     – Ну вот, опять глаз как глаз, – сказал он, схватил офтальмоскоп и заглянул в зрачок. – И обошлось без серьезных повреждений, так что есть шанс, что все будет в порядке. Но мы все-таки на несколько дней зашьем веки – во избежание всяких случайностей.
     Сломанные концы большой берцовой кости разошлись, и нам пришлось долго повозиться, прежде чем мы сумели совместить их и наложить гипс. Теперь предстояло зашить бесчисленные раны и порезы.
     Эту работу мы поделили, и теперь тишину в операционной нарушало только позвякивание ножниц, когда кто-нибудь из нас обстригал каштановую шерсть вокруг очередного повреждения. Я, как и Зигфрид, знал, что работаем мы наверняка бесплатно, но тягостной была совсем другая мысль: а вдруг после таких усилий нам все-таки придется его усыпить? Он по-прежнему находился в ведении полиции, и, если в течение десяти дней его никто не востребует, он будет подлежать уничтожению как бродячее животное. Но если его бывшим хозяевам он небезразличен, то почему они уже не наводили справки, в полиции?..
     Когда мы все закончили и вымыли инструменты, время перевалило далека за полночь. Зигфрид бросил последнюю иглу на поднос и поглядел на спящего песика.
     – По-моему, снотворное перестает действовать. Давайте-ка уложим его у огня и выпьем, пока он будет просыпаться.
     Мы унесли песика на одеяле в гостиную, а там уложили на коврике перед камином, в котором ярко пылал уголь. Мой патрон протянул длинную руку к стеклянному шкафчику над каминной полкой, достал бутылку и две рюмки. Без воротничков и пиджаков – лишь одни крахмальные манишки и брюки от вечернего костюма напоминали о бале, на котором нам так и не довелось побывать, – мы удобно расположились в креслах по сторонам камина, а между нами мирно посапывал наш пациент.
     Теперь он выглядел куда приятнее. Правда, веки одного глаза стягивал защитный шов, а задняя нога в гипсе торчала неестественно прямо, но вид у него был чистенький, прямо-таки ухоженный. Казалось, его ждет заботливый хозяин… Но только казалось.
     Шел второй час ночи и содержимое бутылки заметно поубавилось, когда каштановая голова приподнялась.
     Зигфрид наклонился, потрогал ухо, и тут же хвост захлопал по коврику, а розовый язык нежно лизнул его пальцы.
     – Симпатичная псина, – пробормотал Зигфрид, но тон его был странным. Я понял, что и его тревожит дальнейшая судьба бездомной собачки.
     Два дня спустя я снял швы, стягивавшие веко, и, к большой своей радости, увидел совершенно здоровый глаз. Молодой полицейский был доволен не меньше меня.
     – Нет, вы только посмотрите! – воскликнул он. – Словно ничего и не было.
     – Да. Все зажило превосходно. Ни отека, ни воспаления. – Я нерешительно помолчал. – О нем так никто и не справлялся?
     Он покачал головой.
     – Пока нет. Но остается еще восемь дней, а ему у нас тут неплохо.
     Я несколько раз заглядывал в участок, и песик встречал меня с неуемным восторгом. Прежняя боязливость исчезла бесследно: опираясь на загипсованную заднюю ногу, он передними обхватывал мое колено и бешено вилял хвостом.
     А меня все больше одолевали зловещие предчувствия, и на десятый день я лишь с трудом заставил себя пойти в участок. Ничего нового не произошло, и у меня не было иного выхода, кроме как… Усыпляя одряхлевших или безнадежно больных собак, утешаешься мыслью, что конец все равно близок и ты лишь избавляешь их от ненужных страданий. Но убить молодую здоровую собаку – мысль об этом внушала мне отвращение. Однако я был обязан исполнить свой долг.
     В дверях меня встретил молодой полицейский.
     – Опять ничего? – спросил я, и он покачал головой.
     Я прошел мимо него в сарай, и песик, по обыкновению, обхватил мое колено, радостно глядя мне в глаза и приоткрыв пасть, словно от смеха.
     Я поспешно отвернулся. Либо сейчас, либо у меня не хватит духа…
     – Мистер Хэрриот! – Полицейский потрогал меня за локоть. – Я, пожалуй, возьму его себе.
     – Вы? – Я уставился на него с изумлением.
     – Ну да. Вообще-то у нас тут часто сидят бродячие собаки, и как их не жалко, но ведь всех себе не возьмешь!– Конечно, – ответил я. – У меня тоже бывает такое чувство.
Он кивнул.
     – Только этот почему-то словно особенный и попал к нам в самое подходящее время. У меня две дочки, и они меня просто замучили: подари им собачку, и все тут. А он вроде бы совсем такой, как требуется.
     У меня вдруг стало удивительно тепло на душе.
     – Совершенно с вами согласен. Он на редкость ласковый. Как раз то, что нужно для детей.
     – Отлично. Так и решим. Я ведь только хотел спросить ваше мнение. – Он весело улыбнулся.
     Я смотрел на него так, словно видел впервые.
     – Простите, а как вас зовут? – спросил я.
     – Фелпс. П. Ч. Фелпс.
     Он показался мне настоящим красавцем – смешливые голубые глаза, свежее румяное лицо и ощущение надежности, пронизывавшее весь его облик. Я с трудом подавил желание горячо потрясти ему руку и дружески хлопнуть по спине. Но мне удалось сохранить профессиональное достоинство.
     – Ну что же, лучше и не придумаешь. – Я нагнулся и погладил песика. – Не забудьте привести его к нам через десять дней, чтобы снять швы, а гипс уберем через месяц.
     Швы снимал Зигфрид, а я увидел нашего пациента только четыре недели спустя.
     П. Ч. Фелпс привел не только песика, но и двух своих дочек – одной было шесть лет, а другой четыре года.
     – Вроде бы уже пора снимать гипс, верно? – сказал он.
     Я кивнул. И он, поглядев на дочек, скомандовал:
     – Ну-ка, девочки, поднимите его на стол.
     Они старательно ухватили нового товарища своих игр и взгромоздили его на стол, а он отчаянно вилял хвостом и ухмылялся во всю пасть.
     – По-видимому, все вышло неплохо, – заметил я.
     Фелпс улыбнулся.
     – Слабо сказано. Их с ним водой не разольешь. Даже выразить не могу, сколько нам от него радости. Просто еще один член семьи.
     Я достал маленькую пилу и начал кромсать гипс.
     – Думаю, это взаимно. Собаки любят чувствовать себя под надежным кровом.
     – Ну, надежнее ему не найти! – Фелпс погладил каштановую шерсть и, усмехнувшись, сказал песику: – Будешь знать, как клянчить у ларьков на рынке. Вот полицейский тебя и забрал!
     Эта история включает много такого, что украшает жизнь ветеринара. Трогательность просящей собачки, полная непредсказуемость (мы завершили вечер, оперируя в крахмальных рубашках) и простая человеческая доброта, воплощенная в молодом полицейском. И разумеется, вновь и вновь повторяющаяся радость, когда симпатичный песик или котенок находит ласковых хозяев. Ну а появление детей делает счастливый конец идеально счастливым.
     37. Кража машины
     – Ах, мистер Хэрриот! У нас вчера угнали машину! – радостно сообщила миссис Ридж, одаряя меня сияющей улыбкой.
     Я замер перед открытой дверью ее дома.
     – Миссис Ридж, я глубоко вам сочувствую. Каким образом…
     – Да-да-да! Мне не терпится вам рассказать! – голос у нее дрожал от счастливого возбуждения. – Видимо, вчера ночью сюда заглянули какие-то бродяги, а я, дурочка, постоянно забываю запирать дверцы!
     – Вот, значит, что… Как обидно!
     – Да входите же! – Она засмеялась. – Простите, что я держу вас на пороге. Но я никак не могу опомниться.
     Я прошел мимо нее в гостиную.
     – Вполне естественно. Такой шок…
     – Шок? Вы не так меня поняли. Это ведь просто чудо!
     – А?
     – Ну конечно! – Сжав руки, она возвела глаза к потолку. – Знаете, что произошло?
     – Да, – ответил я. – Вы мне только что сказали.
     – Ничего подобного. Я еще и не начинала.
     – Не начинали?
     – Да нет же! Но, пожалуйста, садитесь. Ведь это и вас касается.Прежде чем перейти к сути, я должен вернуться немного назад. За десять дней до этого разговора миссис Ридж вся в слезах взбежала на крыльцо Скелдейл-Хауса.
– С моим песиком беда, – еле выговорила она.
     – Где он? – Я поглядел ей через плечо.
     – В машине. Я подумала, что лучше его лишний раз не трогать.
     Я спустился к машине и открыл дверцу. Джошуа, ее кэрн-терьер, неподвижно лежал на одеяле, разостланном на заднем сиденье.
     – Что случилось?
     Она прижала ладонь к глазам.
     – Такой ужас! Вы знаете, он часто играет на поле прямо против нашего дома. Ну и полчаса назад он погнался за кроликом и попал под колесо трактора.
     Я перевел взгляд с ее лица на неподвижного песика, потом снова посмотрел на нее.
     – Колесо его переехало?
     Она кивнула, а по ее щекам вновь заструились слезы. Я положил руку ей на плечо.
     – Миссис Ридж, это очень важно! Вы уверены, что колесо его придавило?
     – Да, я… я абсолютно уверена. Я ведь все видела! И когда побежала поднять его, никак не думала, что он жив. – Она судорожно вздохнула. – Наверное, после такого ему не выжить?
     Я промолчал, чтобы еще больше ее не расстроить, но у небольшой собаки, придавленной такой тяжестью, не было никаких шансов. Не говоря уж о раздробленных костях, внутренние повреждения не могли не быть огромными. И это застывшее песочно-рыжеватое тельце… Сколько раз я наблюдал, как Джошуа носился по полям и лугам!
     – Ну-ка, посмотрим, как он, – сказал я, забрался в машину и пристроился на сиденье рядом с ним. Как мог бережнее, я начал ощупывать ноги, каждую секунду ожидая услышать, как трутся друг о друга концы сломанных костей. Я медленно подсунул под него ладонь, чтобы обеспечить ему опору. Но Джошуа сколько-нибудь прореагировал, только когда я добрался до таза. Особенно же обнадеживал розовый цвет слизистой пасти и глаз.
     Я обернулся к миссис Ридж, чтобы ее ободрить.
     – Как ни поразительно, но он каким-то чудом избежал внутренних кровоизлияний, и все кости ног целы. Правда, таз поврежден, но это не очень опасно.
     Она провела пальцами по мокрым щекам и ошеломленно посмотрела на меня.
     – Вы меня не утешаете? У него действительно есть шанс?
     – Я не хотел бы внушать вам радужные надежды, но никаких симптомов тяжелых повреждений я не нахожу.
     – Но как это может быть?
     Я пожал плечами.
     – Невероятно, я согласен, и объяснение может быть только одно: вспаханная земля оказалась такой мягкой, что колесо вдавило его в нее, не размозжив. В любом случае надо сделать рентгеновские снимки.
     В те времена у нас, как и у большинства ветеринаров, работавших с крупными животными, своего рентгеновского аппарата не было, но в местной больнице нам всегда шли навстречу. Я отвез Джошуа туда, и рентген подтвердил мои заключения: перелом таза, но больше ничего.
     – От меня тут мало что зависит, – сказал я его хозяйке. – Такие повреждения обычно заживают сами собой. Вероятно, некоторое время ему будет трудно вставать на задние лапы, и несколько недель он будет вихлять задом, но покой должен его полностью вылечить.
     – Замечательно. – Она посмотрела, как я уложил песика обратно на одеяло. – Значит, надо просто набраться терпения и ждать?
     – Так я, во всяком случае, надеюсь.
     Когда я увидел Джошуа через два дня, мои опасения, что он все-таки получил какое-то внутреннее повреждение, окончательно рассеялись. Все слизистые были здорового темно-розового цвета, и все органы функционировали нормально.
     Однако миссис Ридж по-прежнему тревожилась.
     – Он такой грустный! – сказала она. – Ну просто безжизненный.
     – Видите ли, после подобной передряги он же весь в синяках и ссадинах. Не говоря уж о шоке. Вам надо просто подождать.
     Пока я говорил, песик приподнялся, сделал, пошатываясь, несколько шажков и опять вытянулся на ковре. Он не проявил ни малейшего интереса ни ко мне, ни к тому, что его окружало.
     Перед уходом я снабдил его хозяйку салициловыми таблетками.
     – Они облегчат его состояние, – сказал я. – Если улучшение не наступит, позвоните.
     И она позвонила – на вторые сутки.
     – Вы не приехали бы посмотреть Джошуа еще раз? – сказала она. – Он меня очень тревожит.
     Песик был все таким же. Он уныло лежал на коврике перед камином и, положив голову на лапы, глядел на огонь.
     – Ну-ну, Джошуа! – сказал я. – Тебе должно было стать лучше.
     Я нагнулся и провел пальцами по жесткой шерсти, но на это, как и на мои слова, он не обратил ни малейшего внимания. Точно меня вообще не было в комнате. Миссис Ридж сказала огорченно:
     – Он все время такой. А вы ведь помните, каким он был!– Да, на него никакого угомона не было! – И мне вспомнилось, как он оживленно прыгал вокруг меня и не спускал глаз с моего лица. – Очень странно.
– И еще одно, – продолжала она. – Он ни разу даже не залаял. И это меня особенно пугает: он же всегда был таким отличным сторожем. Он лаял, когда приносили первую утреннюю почту, он облаивал молочника, мусорщика – ну всех! Нет, он по пустякам не тявкал, однако всегда давал нам знать о появлении посторонних.
     – Да… – Я помнил и это: бодрый лай за дверью, когда я нажимал звонок
     – А теперь он молчит и молчит. Просто страшно становится. Кто-то приходит, уходит, а он даже глаз не поднимет! – Она грустно покачала головой. – Хоть бы залаял! Один только разочек! Это ведь означало бы, что он выздоравливает?
     – Да, пожалуй, – ответил я.
     – А вы не думаете, что все-таки у него что-то не в порядке?
     Я взвесил все.
     – Нет. Я убежден, что физических травм у него никаких нет. Но он был страшно напуган и замкнулся в себе. Со временем это пройдет.
     Уходя, я не мог освободиться от ощущения, что успокаиваю не столько миссис Ридж, сколько себя. А она продолжала мне звонить, тревожась все больше, и моя уверенность пошла на убыль.
     Через неделю она снова попросила, чтобы я приехал. Джошуа был все такой же: вялый, хвост поджат, глаза тоскливые. И он по-прежнему молчал.
     Его хозяйка была очень расстроена.
     – Мистер Хэрриот, – сказала она. – Что нам делать? Я совсем не сплю – все время думаю о нем.
     Я достал стетоскоп с термометром и снова осмотрел песика. Потом ощупал всего от головы до хвоста. Кончив, я уселся на коврик и посмотрел на миссис Ридж снизу вверх.
     – Ничего! Вам надо просто подождать еще.
     – Но вы это уже говорили, а я чувствую, что долго не выдержу.
     – Он так и не залаял? Она покачала головой.
     – Нет. А я так этого жду! Он немножко ест, немножко ходит, но молчит. Я знаю, я бы сразу успокоилась, если бы он залаял хотя бы один раз. А так мне все время кажется, что он вот-вот умрет…
     Я надеялся, что мой следующий визит окажется более удачным, но, хотя радостное настроение миссис Ридж меня заметно успокоило, я недоумевал.
     Опустившись в удобное кресло, я сказал:
     – Остается только уповать, что ваша машина разыщется, – начал я.
     Она небрежно махнула рукой.
     – Да, конечно.
     – Но… вас ведь это должно было очень расстроить…
     – Расстроить? Да что вы! Я просто счастлива!
     – Счастливы? Из-за того, что лишились машины?..
     – Причем тут это? Из-за Джошуа!
     – Джошуа?
     – Да! – Она опустилась в кресло напротив меня и наклонилась вперед. – Вы знаете, что он сделал, когда они угоняли машину?
     – Так что?
     – Он залаял, мистер Хэрриот! Джошуа залаял!
     Думается, этот случай я описал просто потому, что ни до, ни после не встречал никого, кто бы радовался, что у него угнали машину. Но, собственно, мне не следовало бы удивляться. Я много раз замечал, как выздоровление четвероногого друга отвлекает людей от их тревог. И все знают, что первый лай – это симптом того, что худшее позади и собака скоро поправится. А что такое угнанная машина в сравнении с этим!
     38. Тео – бар-терьер
     Я словно опять слышу, как Джордж Уилкс, аукционщик, вдруг объявил однажды вечером в «Гуртовщиках»:
     – Такого отличного бар-терьера я еще не видывал!
     И, нагнувшись, он потрепал косматую голову Тео, торчавшую из-под соседнего табурета.
     Я подумал, что определение «бар-терьер» очень подходит Тео. Это был небольшой песик, в основном белый, если не считать нелепых черных полосок по бокам, а его морда тонула в пушистой шерсти, которая делала его очень симпатичным и даже еще более загадочным.
     Поль Котрелл поглядел на него со своего высокого табурета.
     – Что он про тебя говорит, старина? – произнес он утомленно, и при звуке любимого голоса песик, виляя хвостом, выскочил из своего убежища.
     Тео значительную часть своей жизни проводил между четырьмя металлическими ножками табурета, облюбованного его хозяином. Конечно, я и сам заходил сюда с Сэмом, моим псом, и он пристраивался у меня под табуретом. Но это случалось редко, от силы два раза в неделю, а Поль Котрелл каждый вечер с восьми часов сидел в «Гуртовщиках» перед пинтовой кружкой у дальнего конца стойки, неизменно сжимая в зубах маленькую изогнутую трубку.
     Для человека умного, образованного и далеко еще не старого – он был холостяком лет под сорок – подобное прозябание казалось непростительно бесплодным.Когда я подошел к стойке, он обернулся ко мне:
– Здравствуйте, Джим. Разрешите угостить вас?
     – Буду очень благодарен, Поль, – ответил я. – Кружечку.
     – Ну и чудесно! – Он взглянул на буфетчицу и произнес с непринужденной учтивостью: – Мойра, можно вас побеспокоить?
     Мы попивали пиво и разговаривали. Сначала о музыкальном фестивале в Бротоне, а потом о музыке вообще. И в этой области, как во всех других, которых мы касались, Поль, казалось, был очень осведомлен.
     – Значит, Бах вас не слишком увлекает? – лениво спросил он.
     – По правде говоря, не очень. Некоторые вещи – безусловно, но в целом я предпочитаю более эмоциональную музыку. Элгар, Бетховен, Моцарт. Ну и Чайковский, хотя вы, снобы, наверное, поглядываете на него сверху вниз.
     Он пожал плечами, пыхнул трубочкой и, приподняв бровь, с улыбкой посмотрел на меня. Я поймал себя на мысли, что ему очень не хватает монокля. Но он не стал петь хвалы Баху, хотя, по-видимому, предпочитал его всем другим композиторам. Он вообще никогда ничем не восторгался и выслушивал мои излияния по доводу скрипичного концерта Элгара с той же легкой улыбкой.
     Поль Котрелл родился в южной Англии, но местные старожилы давно простили ему этот грех, потому что он был приятен, остроумен и, сидя в своем излюбленном уголке в «Гуртовщиках», радушно угощал всех знакомых. Меня особенно привлекало его чисто английское обаяние, легкое и небрежное. Он всегда был спокоен, безупречно вежлив и застегнут на все пуговицы.
     – Раз уж вы здесь, Джим, – сказал он, – так нельзя ли попросить вас взглянуть на лапу Тео?
     – С удовольствием. (Такова уж профессия ветеринара: всем кажется, что в часы отдыха для него нет ничего приятнее, чем предлагать советы или выслушивать описание симптомов.) Давайте его сюда.
     – Тео! – Поль похлопал себя по коленям, и песик, радостно блеснув глазами, мгновенно вспрыгнул на них. Как всегда, я подумал, что Тео следовало бы сниматься в кино: эта мохнатая смеющаяся мордочка завоевала бы все сердца. Такие собаки – неотразимая приманка для кинозрителей в любом уголке мира.
     – Ну-ка, Тео, – сказал я, забирая его на руки. – Так что с тобой?
     Поль указал мундштуком трубки на правую переднюю лапу:
     – Вот эта. Он последние дни что-то прихрамывает.
     – Ах так! – Я перевернул Тео на спину и засмеялся. – Сломанный коготь, только и всего. Наверное, неудачно наступил на камень. Минуточку! – Я сунул руку в карман за ножницами, без которых не выходил из дома, щелкнул ими – и операция была закончена.
     – Только и всего? – спросил Поль.
     – Да.
     Насмешливо вздернув бровь, он поглядел на Тео.
     – Из-за такой безделицы ты поднял столько шума? Иди-ка на место! – И он щелкнул пальцами.
     Песик послушно спрыгнул на ковер и скрылся в своем убежище под табуретом. И в эту секунду я вдруг понял суть обаяния Поля – обаяния, которое так часто внушало мне восхищение и зависть: он ничего не принимал слишком близко к сердцу! Своего пса он, конечно, любил – повсюду брал его с собой, регулярно гулял с ним по берегу реки, – но в нем не чувствовалось той озабоченности, той почти отчаянной тревоги, какую я часто замечал у хозяев собак, даже если речь шла о самом пустячном заболевании. Вот у них сердце болело – как и у меня самого, когда дело касалось моих собственных четвероногих друзей.
     И разумеется, Поль был совершенно прав. Зачем осложнять себе жизнь? Отдавая сердце, становишься таким беззащитным! А Поль шел своим путем, спокойный и неуязвимый. Обаятельная небрежность, непринужденная вежливость, невозмутимость – все это опиралось на самый простой факт: его ничто не задевало по-настоящему!
     Но и постигнув его характер, я продолжал ему завидовать: слишком уж часто становился я жертвой своей эмоциональности. Как, наверное, приятно быть таким, как Поль! И чем больше я думал, тем яснее видел, насколько хорошо все согласуется одно с другим. Он не женился, потому что был не способен глубоко полюбить. И даже Бах с его математической музыкой прекрасно укладывался в эту схему.
     – По-моему, столь сложная операция стоит еще одной кружки, Джим! – Он изогнул губы в своей обычной улыбке. – Если, конечно, вы не потребуете более высокого гонорара.
     Я засмеялся. Нет, он мне все равно нравился. Всякий человек скроен по-своему и поступает в согласии со своей природой, но, взяв вторую кружку, я снова подумал о том, насколько свободна от забот его жизнь. Он занимал хорошую должность в каком-то правительственном учреждении в Бротоне, не знал домашних тягот и каждый вечер сидел, потягивая пиво, на одном и том же табурете, под которым лежала его собака. Легкое, ничем не омраченное существование.
     Он давно уже стал неотъемлемой принадлежностью Дарроуби, частью всего, что мне так нравилось, и, поскольку я не люблю перемен, на душе становилось тепло при мысли, что когда бы я ни завернул к «Гуртовщикам», в углу обязательно будет сидеть Поль Котрелл, а из-за его ног – выглядывать косматая мордочка Тео.
     Именно это подумал я как-то вечером, когда зашел туда перед самым закрытием.
     – У него могут быть глисты? – Вопрос был задан типично небрежным тоном.
     – Не знаю, Поль. А почему вы спрашиваете?
     Он попыхтел трубкой.
     – Просто мне последнее время кажется, что он немножко похудел. Сюда, Тео!
     Песик, вскочивший на колени к хозяину, выглядел таким же бодрым, как всегда, и, когда я приподнял его, быстро лизнул мне руку. Но, действительно, ребра у него чувствовались.
     – М-да, – сказал я. – Возможно, он чуточку похудел. Но глистов вы не видели?
     – Собственно говоря, нет.
     – Даже отдельных беловатых сегментов вокруг заднего прохода?
     – Нет, Джим. – Он покачал головой и улыбнулся. – Правда, я особенно не вглядывался, старина.
     – Ну хорошо. На всякий случай дадим ему глистогонное. Завтра вечером я захвачу с собой таблетки. Вы будете тут?..
     Бровь чуть-чуть поднялась.
     – Думаю, это более чем вероятно.
     Таблетки для Тео я принес, но затем несколько недель у меня не было свободной минуты, чтобы посидеть в «Гуртовщиках». Когда же я наконец туда добрался, то оказалось, что именно в эту субботу там устроил танцы местный спортивный клуб. Из зала доносилась музыка, маленький бар был битком набит, а любителей домино оттеснили в дальний угол смокинги и бальные платья.Оглушенный шумом и духотой, я пробрался к стойке. Все вокруг было неузнаваемо, и только Поль Котрелл, как всегда, сидел на своем табурете у дальнего ее конца.
Я протиснулся к нему и увидел на нем его обычный твидовый пиджак.
     – Вы не танцуете, Поль?
     Он прищурил глаза, медленно покачал головой и улыбнулся мне над своей изогнутой трубочкой.
     – Это занятие не для меня, старина, – сказал он. – Слишком уж смахивает на работу.
     Я взглянул вниз и убедился, что еще кое-что осталось прежним: Тео сжался под табуретом, стараясь держать нос вне досягаемости ботинок и туфель. Я заказал две кружки пива, и мы попытались разговаривать, но перекричать нестройный гул голосов оказалось нелегким делом. Между нами к стойке то и дело просовывались чьи-то руки, раскрасневшиеся лица наклонялись к нам, громко здороваясь. И почти все время мы просто посматривали по сторонам.
     Вдруг Поль придвинулся поближе и сказал мне на ухо:
     – Я все это время давал Тео ваши таблетки, но он по-прежнему худеет.
     – Неужели? – рявкнул я в ответ. – Это странно!
     – Да… Вы бы его не посмотрели?
     Я кивнул, он щелкнул пальцами, и песик тут же взлетел к нему на колени. Я забрал его к себе и сразу же почувствовал, что он стал много легче.
     – Вы правы, – крикнул я. – Он продолжает худеть.
     Придерживая песика на левом колене, я оттянул ему веко, увидел, что конъюнктива очень бледна, и снова крикнул:
     – Заметная анемия.
     Я начал ощупывать мохнатую мордочку и, дойдя до угла челюсти, обнаружил, что заглоточные лимфатические узлы очень увеличены. Непонятно… Какая-то болезнь ротовой полости или глотки? Я растерянно поглядел вокруг, злясь на то, что Поль с таким упорством советуется со мной о своей собачке в «Гуртовщиках». Не могу же я уложить ее на стойке посреди кружек и стаканов!
     Я попробовал ухватить Тео покрепче, чтобы заглянуть ему в горло, моя ладонь скользнула под переднюю лапу, и у меня защемило сердце: подмышечный узел тоже был сильно увеличен. Я торопливо провел пальцами под задней ногой… Паховый узел выпирал из-под кожи, как голубиное яйцо. И подвздошный… Я продолжал лихорадочно ощупывать. Все поверхностные лимфатические узлы были в несколько раз больше нормальной величины.
     Болезнь Ходжкина… На несколько секунд я перестал слышать крики, смех, музыку. Потом взглянул на Поля, который спокойно смотрел на меня, попыхивая трубочкой. Как сказать ему в такой обстановке? Он спросит меня, что это за болезнь, и мне придется ответить, что это рак лимфатической системы и его песик обречен.
     Стараясь собраться с мыслями, я поглаживал мохнатую голову и смешную бородатую мордочку, повернутую ко мне. Сзади наваливались люди, тянулись руки, пронося мимо меня кружки с пивом, рюмки с виски и джином, какой-то толстяк обнял меня за шею…
     – Поль! – сказал я, наклоняясь к нему.
     – Да, Джим?
     – Может быть… Может быть, вы зайдете ко мне с Тео завтра утром? В воскресенье мы начинаем прием в десять.
     Его брови дернулись, потом он кивнул:
     – Отлично, старина.
     Я не стал допивать свое пиво. Проталкиваясь к двери, я оглянулся и увидел, как мохнатый хвост исчезает под табуретом.
     Проснулся я, как иногда со мной случалось, на рассвете – начинаешь ворочаться часов в шесть, а потом лежишь, глядя в потолок.
     В конце концов я встал и принес Хелен чашку чая в постель, но время тянулось все так же мучительно медленно, пока не настала минута, которой я так страшился, – я посмотрел на Поля над головой Тео, стоявшего между нами на операционном столе.
     И сказал ему. Прямо, без обиняков. Ничего другого мне не оставалось.
     Выражение его лица не изменилось, но он вынул трубку изо рта и внимательно посмотрел на меня, потом на песика и опять на меня.
     – Ах так… – сказал он наконец.
     Я ничего не ответил, и он медленно провел рукой по спине Тео.
     – Вы абсолютно уверены, Джим?
     – Да. Мне очень грустно…
     – И лечения никакого нет?
     – Существуют различные способы облегчения, Поль, но я ни разу не видел, чтобы от них был хоть какой-то толк. Конец тот же.
     – А!.. – Он кивнул. – Но Тео выглядит совсем неплохо. Что будет, если мы оставим все как есть?
     – Ну, – ответил я, помолчав, – по мере увеличения внутренних лимфатических узлов будет происходить всякое. В брюшной полости разовьется асцит. Видите, живот у него уже немного вздут.
     – Да… теперь вижу. А еще что?
     – От увеличения заглоточных узлов он начнет задыхаться.
     – Это я уже заметил: пройдет совсем немного и начинает тяжело дышать.
     – А тем временем он будет все больше худеть и слабеть.Поль несколько секунд смотрел в пол, потом поднял глаза на меня.
– Короче говоря, он будет мучиться до конца жизни. – Он сглотнул, – И как долго это протянется?
     – Несколько недель. Точно предсказать нельзя. Может быть, месяца три.
     – Что же, Джим, – он провел рукой по волосам. – Этого я допустить не могу. Я ведь за него в ответе. Лучше усыпить его теперь, пока еще он не страдает по-настоящему. Вы согласны?
     – Да, Поль. Это самое гуманное.
     – А вы не могли бы сделать это сейчас же? Как только я уйду?
     – Хорошо. И обещаю вам, что он ничего не почувствует.
     Его лицо застыло. Он сунул трубку в рот, но она уже погасла, и он убрал ее в карман. Потом наклонился и погладил Тео но голове. Мохнатая мордочка со смешной бородкой обернулась к нему, и несколько секунд человек и собака смотрели друг на друга.
     – Прощай, старина, – пробормотал Поль и быстро вышел.
     Я сдержал свое обещание.
     – Хорошая собака, умница Тео, – шептал я и гладил, гладил мордочку и уши, пока песик погружался в последний сон. Как все ветеринары, я терпеть не мог этой процедуры, хотя она и безболезненна, и находил утешение только в том, что сознание угасало навсегда под звуки ласкового голоса и прикосновения дружеской руки.
     Да, конечно, я сентиментален. Не то что Поль. Его поведение было здравым и разумным. И он сумел выбрать верный выход, потому что не поддавался эмоциям.
     Позже, за воскресным обедом, который доставил мне куда меньше удовольствия, чем обычно, я рассказал Хелен про Тео.
     Я не мог промолчать, потому что на нашей газовой горелке (других средств для приготовления пищи у нас не было) она сотворила восхитительное жаркое, а я не отдавал должного ее искусству.
     Она сидела на скамеечке, и я поглядел на нее сверху вниз – сегодня была моя очередь сидеть на высоком табурете.
     – А знаешь, Хелен, – сказал я, – для меня это было отличным уроком. То, как поступил Поль. На его месте я бы тянул и мямлил, стараясь увернуться от неизбежного.
     – Не только ты, а еще и очень многие, – сказала она, подумав.
     – Да. А вот он не стал! – Положив нож и вилку, я уставился на стену. – Поль поступил как зрелый, сильный человек. Наверное, он принадлежит к тем людям, с которыми мы чаще встречаемся и книгах, – спокойный, уравновешенный, никогда не теряющийся.
     – Послушай, Джим, жаркое стынет! Конечно, это было очень грустно, но изменить ты ничего не мог, и незачем тебе себя ругать. Поль – это Поль, а ты – это ты.
     Я принялся за мясо, но ощущение собственной никчемности – продолжало терзать меня. Тут, взглянув на мою жену, я увидел, что она мне улыбается.
     И внезапно мне стало легче. Во всяком случае, она не жалеет, что я такой, как есть.
     Это было в воскресенье, а утром во вторник мистер Сэнгстер, который жил у вокзала, зашел за средством от бородавок для своих коров.
     – Смазывайте вымя после утренней и вечерней дойки, – сказал я, – и через неделю – другую бородавки начнут отваливаться.
     – Спасибо. – Он протянул мне полукрону, а когда я бросил монету в ящик, вдруг добавил: – А Поля Котрелла очень жалко.
     – О чем вы говорите?
     – Да я думал, вы знаете. Умер, бедняга.
     – Умер? – Я растерянно уставился на него. – Но как… почему…
     – Его утром нашли. Покончил с собой.
     Я уперся обеими ладонями в стол.
     – Вы хотите сказать… самоубийство?
     – Выходит, так. Говорят, наглотался таблеток. Весь город про это толкует.
     Я слепо вперил взгляд в страницу еженедельника со списком вызовов, и голос мистера Сэнгстера словно доносился откуда-то издалека.
     – Очень его жалко. Приятный был человек. Все его любили.
     Под вечер, проезжая мимо дома, где жил Поль Котрелл, я увидел на крыльце миссис Клейтон, его квартирную хозяйку, остановил машину и вышел.
     – Миссис Клейтон, я просто поверить не могу.
     – Я тоже, мистер Хэрриот. Подумать ужасно… – Лицо у нее было бледное, глаза покраснели от слез. – Он ведь у меня шесть лет прожил. Я на него смотрела прямо как на сына.
     – Но почему…
     – Да из-за собачки. Он не мог выдержать, что ее больше нет.
     Меня захлестнула волна ледяной тоски, и миссис Клейтон положила руку мне на локоть.
     – Не надо, мистер Хэрриот. Вы ведь ни в чем не виноваты. Поль мне все объяснил. И что Тео спасти было нельзя. От этого и люди умирают, не то что собаки.Я кивнул, не в силах произнести ни слова, а она продолжала:
– Мистер Хэрриот, я вам, между нами, вот что скажу: Поль ведь не был стойким, как вы или я. Таким уж он родился – у него была депрессия, понимаете?
     – Депрессия? У Поля?
     – Вот-вот. Он уже давно лечился и все время принимал таблетки. Держался он твердо, но болезнью этой нервной страдал много лет.
     – Нервной болезнью?.. Мне даже в голову не приходило…
     – И никто не догадывался. Только так оно и было. Вроде бы детство ему выпало тяжелое. Может, потому он так и полюбил Тео. Прямо надышаться на него не мог.
     – Да… конечно…
     Она достала скомканный платок и высморкалась.
     – И не одно детство, вся жизнь у него тяжелая была, у бедняжки, но он умел держаться твердо.
     Что я мог ответить? Только сесть в машину и уехать туда, где величавые зеленые холмы безмятежно контрастировали с переполняющим душу смятением. Хэрриот, тонкий психолог и судья человеческих характеров! Как я ошибся! Правда, свою тайную борьбу Поль вел с мужеством, которое обманывало всех.
     Да, он преподал мне урок, но иной, чем я думал. И этого урока я никогда не забывал: в мире есть множество людей вроде Поля, которые на самом деле совсем не такие, какими кажутся.
     Не очень приятное воспоминание, и мне грустно писать об этом. Но так было. Единственный столь горький эпизод в моей жизни, трагически раскрывший, как важен бывает четвероногий друг для душевно травмированного человека. Я словно опять вижу перед собой Поля у дальнего конца стойки в «Гуртовщиках» и собачью мордочку, выглядывающую из-под его табурета. Эта полная тихой безмятежности картина оказалась неожиданным прологом к трагедии!
     39. Рой
     Смерть Поля Котрелла так потрясла меня, что я еще долго жил под ее впечатлением. Собственно говоря, даже теперь, когда за тридцать пять лет компания у «Гуртовщиков» успела совершенно перемениться и я сам – один из немногих старожилов, помнящих былые времена, мне по-прежнему чудится подтянутая фигура на крайнем табурете и выглядывающая из-под него косматая мордочка.
     Ни за что на свете не хотел бы я пережить подобное во второй раз, но по странному совпадению мне очень скоро пришлось столкнуться почти с такой же ситуацией.
     После похорон Поля Котрелла прошло, наверное, не больше недели, когда в смотровую вошел Эндрю Вайн со своим фокстерьером.
     Я поставил фокса на стол и тщательно проверил сначала один глаз, потом другой.
     – Боюсь, ухудшение продолжается, – сказал я.
     Внезапно Эндрю рухнул грудью на стол и спрятал лицо в ладонях. Я потрогал его за плечо.
     – Что с вами, Эндрю? Что случилось?
     Он нечего не ответил и, нелепо съежившись рядом с собакой, глухо зарыдал.
     В конце концов он все-таки заговорил, но не отнял рук от лица. В его охрипшем голосе звучало отчаяние:
     – Я не выдержу! Если Рой ослепнет, я покончу с собой!
     Я в ужасе смотрел на подергивающийся затылок. Только не это! Сразу после Поля! Но ведь есть и некоторое сходство…
     Эндрю, тихий, застенчивый человек, тоже был одинок в свои тридцать с лишним лет и тоже всюду брал с собой фокса. Он снимал квартиру и, казалось, вел беззаботную жизнь, но в его высокой сутулой фигуре и бледном лице чудилось что-то хрупкое.
     В первый раз Рой попал ко мне на прием несколько месяцев назад.
     – Я назвал его Роем, потому что он еще щенком изрыл весь сад, – объяснил Эндрю с улыбкой, но его большие темные глаза смотрели на меня тревожно, с каким-то страхом.
     Я засмеялся.
     – Надеюсь, вы не хотите, чтобы я излечил его от этого? Средство, которое отучило бы фокстерьера рыть, мне ни в одном учебнике не попадалось.
     – Нет-нет, что вы! Но его глаза… Это тоже началось, когда он был щенком.
     – Ах так? Ну-ка расскажите.
     – Когда я его купил, глаза у него словно бы немножко гноились, но продавец объяснил, что он их просто засорил и раздражение скоро пройдет. И действительно, они стали лучше. Но совсем это не прошло. Впечатление такое, что они все время чуточку раздражены.
     – Почему вы так думаете?
     – Он трется мордой о ковер, а на ярком свету начинает моргать.
     – Так-так! – Я повернул мордочку фокса к себе и внимательно осмотрел веки. Слушая Эндрю, я уже прикинул диагноз и не сомневался, что обнаружу либо заворот век, либо неправильно растущие ресницы. Но я ошибся. Веки выглядели нормально, и поверхность роговицы – тоже. Только, пожалуй, в зрачке и в радужной оболочке чудилась какая-то нечеткость.
     Я достал из шкафчика офтальмоскоп.
     – Сколько ему теперь?
     – Около года.
     – Значит, это у него уже десять месяцев?
     – Примерно так. Но день на день не приходится. Почти все время он выглядит и ведет себя совершенно нормально, а потом вдруг с самого утра лежит в корзинке и жмурится, словно ему не по себе. Но боли он вроде бы не испытывает, а так, что-то вроде раздражения… но это я уже говорил.Я кивнул, стараясь сделать умное лицо, но за его словами не вырисовывалось никакой знакомой картины. Включив лампочку офтальмоскопа, я посмотрел сквозь хрусталик в глубину самого чудесного и хрупкого из всех органов чувств – на яркий гобелен сетчатки, на сосок зрительного нерва и ветвящиеся кровеносные сосуды. Все выглядело совершенно нормальным.
– А он все еще роется в саду? – спросил я, как всегда в случае недоумения хватаясь за соломинку. А вдруг глаза раздражает сыплющаяся в них земля?
     Эндрю покачал головой.
     – Нет, теперь почти перестал. И в любом случае его плохие дни с рытьем никак не связаны.
     – Да? – Я потер подбородок. Эндрю явно уже успел сам все это обдумать. Моя растерянность возрастала. Ко мне постоянно приводили собак, «страдающих глазами», и всегда обнаруживались какие-то симптомы, какие-то причины… – А сегодня один из его плохих дней?
     – Утром мне казалось, что да, но сейчас ему как будто полегче. Только он все что-то щурится, верно?
     – Да… вроде бы.
     Действительно, Рою словно досаждал солнечный свет, лившийся в окно. А иногда он на несколько секунд крепко закрывал глаза, как будто чувствовал себя скверно. Но, черт побери, ни одного конкретного симптома!
     Я не стал говорить его хозяину, что так ничего и не понял – подобная откровенность доверия не укрепляет, – а укрылся за деловым тоном:
     – Я дам вам лекарство. Пускайте ему в глаза две-три капли три раза в день. И держите меня в курсе. Возможно, дело в какой-то застарелой инфекции.
     Я вручил ему пузырек с двухпроцентным раствором борной кислоты и погладил Роя по голове.
     – Будем надеяться, старина, что у тебя все наладится, – сказал я, и обрубок хвоста весело завилял в ответ. Рой выглядел смышленым, ласковым и очень симпатичным, а экстерьер у него был – хоть на выставку гладкошерстных фокстерьеров: вытянутая морда, длинная шея, острый нос и изящные прямые ноги.
     Он соскочил со стола и запрыгал вокруг хозяина. Я засмеялся.
     – Торопится поскорее уйти отсюда, как большинство моих пациентов! – Я нагнулся и похлопал его по спине. – Редкий крепыш.
     – Это верно. – Эндрю гордо улыбнулся. – По правде говоря, я часто думаю, что, если бы не глаза, он во всех отношениях был бы молодцом из молодцов. Видели бы вы его на лугу – бегает быстрее гончей!
     – Вполне возможно. Так держите меня в курсе, хорошо? – Я проводил их до дверей и занялся другими делами, к счастью не подозревая, что начался один из самых тягостных эпизодов за всю мою практику.
     После этого первого визита я заинтересовался Роем и его хозяином. Эндрю, очень милый тихий человек, был агентом фирмы химических удобрений и, как я сам, значительную часть времени проводил в разъездах по окрестностям Дарроуби. Фокс неизменно его сопровождал, и прежде я не раз с улыбкой замечал, что песик всегда с любопытством смотрел вперед сквозь лобовое стекло, опираясь передними лапами на приборную доску или на руку хозяина, переводившего рычаг передач.
     Однако теперь, когда у меня появилось к ним личное отношение, я обнаружил, что фоксик, наблюдая окружающий мир, извлекал из этого огромное удовольствие. Во время этих поездок он ничего не упускал: шоссе впереди, проносящиеся мимо дома, люди, деревья и луга – все вызывало в нем живейшее любопытство.
     Однажды мы с Сэмом повстречали его, гуляя по вересковой пустоши на широкой, открытой всем ветрам вершине холма. Но был май, вокруг веяло теплом, и жаркое солнце успело подсушить зеленые тропинки в вереске. Рой белой молнией мелькал над бархатистым дерном, а заметив Сэма, подскочил к нему, на мгновение выжидательно замер и умчался к Эндрю, который стоял посреди большой травянистой прогалины. Там золотым огнем пылали кусты дрока, и фоксик носился по этой естественной арене, упиваясь собственной быстротой и здоровьем.
     – Вот это и есть чистая радость бытия, – сказал я.
     Эндрю застенчиво улыбнулся:
     – Да, он удивительно красив, правда?
     – А как его глаза? – спросил я.
     Он пожал плечами.
     – Иногда хорошо, иногда не так хорошо. Примерно как раньше. Но, должен сказать, после капель ему как будто становится легче.
     – И все-таки бывают дни, когда ему не по себе?
     – К сожалению, да. Иногда глаза его очень мучают.
     На меня вновь нахлынуло ощущение бессилия.
     – Пойдемте к машине, – сказал я. – Надо его посмотреть.
     Я поднял Роя на капот и снова исследовал его глаза. Веки во всех отношениях были нормальными. Значит, в прошлый раз я ничего не пропустил. Но в солнечном луче, косо падающем на глазное яблоко, я вдруг различил в роговице очень слабую дымку. Небольшой кератит, который в тот раз еще нельзя было заметить. Но причина? Причина?
     – Тут требуется что-нибудь посильнее. – Я порылся в багажнике. – У меня есть кое-что с собой. На этот раз попробуем ляпис.
     Эндрю привел Роя неделю спустя. Дымка исчезла – возможно, сыграл свою роль ляпис, – но скрытая причина осталась. По-прежнему что-то было далеко не в порядке, но мне не удавалось выяснить, что именно.
     И вот тут-то я встревожился по-настоящему. Неделю за неделей я атаковал эти глаза всем, что содержалось в фармакопее: окись ртути, хинозол, сернистый цинк, ихтиол и еще сотни снадобий, теперь давно уже канувших в Лету.
     Тогда у меня не было сложных современных антибиотиков и стероидных препаратов, но теперь я знаю, что они тоже не помогли бы.
     Однако настоящий кошмар начался, когда я увидел, что в роговицу начинают проникать пигментные клетки. Зловещие коричневые крапинки собирались по краям и темными нитями вторглись в прозрачную оболочку – в окно, через которое Рой видел мир. Мне и раньше приходилось наблюдать такие клетки. Раз появившись, они обычно уже не исчезали. И они были непрозрачными.
     Весь следующий месяц я пытался остановить их с помощью моего жалкого арсенала, но они неумолимо продвигались вперед, сужая и затуманивая поле зрения Роя. Теперь их заметил и Эндрю: когда он в очередной раз привел фоксика на прием, руки его тревожно сжимались и разжимались.
     – Он видит все хуже и хуже, мистер Хэрриот. В машине он по-прежнему смотрит по сторонам, но раньше он лаял на все, что ему не нравилось – например, на других собак, – а теперь он их попросту не видит. Он… он слепнет.
     Мне хотелось закричать, пнуть стол, но это не помогло бы, а потому я промолчал.
     – Все дело в этой коричневой пленке, верно? – сказал он. – Что это такое?
     – Пигментарный кератит, Эндрю. Он иногда возникает из-за длительного воспаления роговицы – передней оболочки глаза – и с трудом поддается лечению. Но я постараюсь сделать все, что в моих силах.Однако моих сил оказалось недостаточно. Этот тихо наползающий прилив был беспощаден, пигментные клетки сливались в почти черный слой, опуская непроницаемый занавес между Роем и окружающим миром, который он с таким любопытством разглядывал. И все это время меня, не переставая, томило тревожное сознание неизбежности.
И вот теперь, пять месяцев спустя после того, как я в первый раз исследовал глаза Роя, Эндрю не выдержал. От нормальной роговицы не осталось почти ничего – лишь крохотные просветы в буро-черном пятне позволяли фоксику что-то иногда увидеть. Надвигалась полная темнота.
     Я снова потрогал его за плечо.
     – Успокойтесь, Эндрю. Сядьте! – Я придвинул ему единственный деревянный стул в смотровой. Он сел, но еще долго продолжал сжимать голову в ладонях. Наконец он повернул ко мне заплаканное, исполненное отчаяния лицо.
     – Мне невыносимо думать об этом! – с трудом выговорил он. – Рой такой ласковый, такой веселый! Он же всех любит! Чем он заслужил это?
     – Ничем, Эндрю. От подобной беды не застрахован никто. Поверьте, я вам глубоко сочувствую.
     Он помотал головой.
     – Но ведь для него это особенно страшно. Вы же видели, как он сидит в машине… ему все интересно. Если он не будет видеть, жизнь утратит для него смысл. И я тоже не хочу больше жить.
     – Не надо так говорить, Эндрю. Вы перегибаете палку. – Я поколебался. – Извините меня, но вам следовало бы посоветоваться с врачом.
     – Да я от него не выхожу, – глухо ответил Эндрю. – И сейчас тоже наелся таблеток. Он говорит, что у меня депрессия.
     Слова эти прозвучали, как звон похоронного колокола. Всего неделю назад Поль, и вот… У меня по спине пробежала дрожь.
     – И давно вы?..
     – Уже больше двух месяцев. И мне становится хуже.
     – А раньше у вас это бывало?
     – Никогда. – Он заломил руки и уставился в пол. – Доктор говорит, что мне надо продолжать принимать таблетки и все пройдет, но я уже на пределе.
     – Доктор прав, Эндрю. Вы должны продолжать, и все будет в порядке.
     – Не верю, – пробормотал он. – Каждый день тянется, как год. Мне все опротивело. И каждое утро я просыпаюсь с ужасом, что вот опять надо начинать жить.
     Я не знал, что ему сказать. Как помочь.
     – Дать вам воды?
     – Нет… спасибо.
     Он снова повернул ко мне белое как мел лицо. Его темные глаза были полны страшной пустоты.
     – Какой смысл продолжать? Ведь я знаю, что мне всегда будет так же плохо.
     Я не психиатр, но мне было ясно, что людям в состоянии Эндрю не говорят, чтобы они бросили валять дурака и взяли себя в руки. И тут меня осенило.
     – Ну хорошо, – сказал я. – Предположим, вам всегда будет плохо, но тем не менее вы обязаны заботиться о Рое.
     – Заботиться о нем? Но что я могу сделать? Он же слепнет! Ему уже ничем нельзя помочь.
     – Вы ошибаетесь, Эндрю. Именно теперь вы ему и нужны. Без вас он пропадет.
     – Не понимаю…
     – Вот вы ходите с ним гулять. Постарайтесь водить его по одним и тем же тропинкам и лугам, чтобы он как следует с ними освоился и мог свободно там бегать. Только держитесь подальше от ям и канав.
     Он сдвинул брови.
     – Но ему же не будет никакого удовольствия гулять!
     – Еще какое! Вот увидите!
     – Да, но…
     – А большой двор у вас за домом, где он бегает, вам придется содержать в порядке, следить, чтобы в траве не валялось ничего, обо что он мог бы ушибиться или пораниться. Да и глазные капли… Вы сами говорили, что ему от них легче. Кто будет их закапывать, кроме вас?
     – Но, мистер Хэрриот… вы же видели, как он всегда выглядывает из машины, когда я беру его с собой…
     – Будет выглядывать и дальше.
     – Даже если ослепнет?
     – Да! – Я положил руку ему на локоть. – Поймите, Эндрю, теряя зрение, животные не понимают, что с ними происходит. Это все равно ужасно, я понимаю, но Рой не испытывает тех душевных мучений, какие терзали бы слепнущего человека.
     Эндрю встал.
     – Но я-то их испытываю, – сказал он с судорожным вздохом. – Я так долго боялся, что это случится. Ночами не спал, все думал. Такая жестокая несправедливость… Маленькая беспомощная собака, которая никому не причиняла никакого зла…
     Он заломил руки и зашагал взад и вперед по комнате.– Вы просто сами себя изводите! – сказал я резко. – В этом вся беда. И Рой для вас – только предлог. Вы терзаетесь, вместо того чтобы постараться ему помочь.
– Но что я могу? Ведь все, о чем вы говорите, не сделает его жизнь счастливее.
     – Еще как сделает! Если вы по-настоящему возьметесь за это, Рою предстоят еще долгие годы счастливой жизни. Все зависит только от вас.
     Словно во сне, он взял фокса на руки и побрел по коридору к входной двери. Он уже спускался с крыльца, когда я окликнул его:
     – Показывайтесь своему доктору, Эндрю. Принимайте таблетки и не забывайте (последние слова я выкрикнул во весь голос) – вы должны всерьез заняться Роем!
     Помня о Поле, я некоторое время жил в постоянном напряжении, но на этот раз никто не ошеломил меня трагической новостью. Наоборот, я довольно часто видел Эндрю Вайна – то в городе с Роем на поводке, то в машине, за лобовым стеклом которой маячила белая мордочка, но чаще всего в лугах у реки, где он, видимо, следуя моему совету, выбирал для прогулки ровные открытые пространства, вновь и вновь проходя по одним и тем же тропкам.
     И там у реки я однажды его окликнул:
     – Как дела, Эндрю?
     Он хмуро посмотрел на меня:
     – Ну, он не так уж плохо находит дорогу. Конечно, я за ним приглядываю и никогда не хожу с ним на заболоченный луг.
     – Отлично. Так и надо. Ну, а вы сами?
     – Вас это действительно интересует?
     – Конечно.
     – Сегодня у меня хороший день. – Он попытался улыбнуться. – Мне только очень тревожно и скверно на душе. А в плохие дни меня душит страх и я не знаю, куда деваться от отчаяния и полной беспросветности.
     – Это очень грустно, Эндрю.
     Он пожал плечами.
     – Только не думайте, что я упиваюсь жалостью к себе. Вы же сами меня спросили. Во всяком случае, я придумал способ, как справляться. Утром гляжу на себя в зеркало и говорю: «Ладно, Вайн, наступает еще один жуткий день, но ты будешь работать и будешь заниматься своей собакой».
     – Вы молодец, Эндрю. И все пройдет. Пройдет бесследно – вам даже вспоминать будет странно.
     – Доктор говорит то же самое, но пока… – Он быстро перевел взгляд на фокса: – Пошли, Рой!
     Он резко повернулся и зашагал прочь. Фоксик затрусил позади. Эндрю расправил плечи, упрямо пригнул голову, и во мне проснулась надежда – такой яростной решимостью дышала вся его фигура.
     Надежда меня не обманула: и Эндрю, и Рой вышли победителями из своего тяжелого испытания. Я понял это уже через несколько месяцев, но ярче всего живет в моей памяти встреча с ними года два спустя. Произошла она на той же плоской вершине холма, где я впервые увидел Роя, когда он радостно носился среди цветущего дрока.
     Да и теперь его никак нельзя было назвать грустным: он уверенно бегал по ровному зеленому дерну, что-то вынюхивал и время от времени безмятежно задирал ногу у каменной ограды на склоне.
     Увидев меня, Эндрю засмеялся. Он пополнел и казался другим человеком.
     – Рой знает тут каждую пядь земли, – сказал он. – По-моему, это самое любимое его место. Видите, как он блаженствует!
     Я кивнул.
     – Выглядит он вполне счастливым.
     – Да, ему хорошо. Он ведет полную жизнь, и, честно говоря, я порой забываю, что он слеп. – Помолчав, Эндрю добавил: – Вы тогда были правы: предсказали, что будет именно так.
     – И чудесно, Эндрю! – сказал я. – У вас ведь тоже все хорошо?
     – Да, мистер Хэрриот. – Его лицо на миг омрачилось. – Вспоминая то время, я просто не могу понять, как мне удалось выкарабкаться. Словно я провалился в темный овраг и все-таки мало-помалу сумел выбраться на солнечный свет.
     – Да, я заметил, вы совсем такой, как прежде.
     Он улыбнулся.
     – Не совсем. Я стал лучше… то есть лучше, чем был раньше. Это жуткое время пошло мне на пользу. Помните, вы сказали, что я сам себя терзаю? Потом я понял, что только этим всю жизнь и занимался. Принимал к сердцу любую пустячную неприятность и изводил себя.
     – Можете не объяснять, Эндрю, – сказал я печально. – В этом я и сам мастак.
     – Что же, наверное, таких, как мы, много, только я достиг особого мастерства, и вы видели, во что мне это обошлось. Собственно, выручил меня Рой – то, что надо было о нем заботиться. – Он вдруг просиял: – Нет, вы только поглядите!
     Фоксик исследовал гниющие остатки деревянной изгороди, возможно когда-то составлявшей часть овечьего загона, и спокойно прыгал то туда, то сюда между кольями.
     – Поразительно! – ахнул я. – Даже не догадаешься, что с ним что-то неладно.
     Эндрю обернулся ко мне:
     – Мистер Хэрриот, знаете, я гляжу на него, и мне не верится, что слепая собака способна проделывать такое. Как вы думаете… как вы думаете, может, он все-таки хоть чуточку видит?
     Я ответил не сразу.
     – Ну возможно, эти бельма не совсем непрозрачны. Тем не менее видеть он ничего не может – разве что улавливает некоторую разницу между светом и тьмой. Честно говоря, я не знаю. Но в любом случае он так хорошо ориентируется в знакомых местах, что разницы большой нет.– Да, конечно! – Он философски улыбнулся. – Ну, нам пора. Пошли, Рой.
Эндрю щелкнул пальцами и зашагал через вереск по тропе, которая, словно зеленая стрела, указывала на солнечный горизонт. Фоксик тотчас обогнал его и кинулся вперед – не рысцой, а бурным галопом.
     Я не скрывал тогда, что не сумел установить причину слепоты Роя, но в свете современных достижений глазной хирургии склоняюсь к мысли, что у него был так называемый keratitis sicca. В те времена это заболевание попросту не было известно, но и знай я, что происходит с глазами Роя, это мало что дало бы. Латинское название означает «высыхание роговицы», и возникает этот процесс, когда слезные железы собаки плохо функционируют. В настоящее время его лечат либо закапыванием искусственных слез, либо с помощью сложной операции, выводящей в глаза протоки слюнных желез. Но и теперь, несмотря на все новейшие средства, мне доводилось видеть, как в конце концов верх брала беспощадная пигментация.
     Вспоминая этот эпизод, я испытываю благодарное чувство. Самые разные побуждения помогают людям преодолевать душевную депрессию. Чаще всего это мысль о семье – сознание, что ты нужен жене и детям; порой человек берет себя в руки во имя какого-то общественного долга, но Эндрю Вайна спасла собака.
     Я думаю о том темном овраге, который смыкался вокруг него, и не сомневаюсь, что он выбрался к свету, держась за поводок Роя.
     Рассказ этот составляет чудесный контраст с предыдущим и убедительно свидетельствует, какое благое терапевтическое влияние оказывает четвероногий друг. Я твердо знаю, что общество собаки, разговор с ней подбодряют и успокаивают, – поболтав с моими собаками утром, я получаю зарядку бодрости на весь день, а когда Эндрю пришлось заботиться о Рое, который без него погиб бы, он обрел в этих заботах спасение для себя. Для меня же эта история вдобавок послужила поводом описать судьбу слепнущей собаки. Наблюдать, как животное мало-помалу теряет зрение, мучительно, и в определенном смысле для владельца это даже более тяжелое испытание. Надеюсь, мне удалось убедительно показать, что животные способны поразительным образом приспосабливаться к своей беде: хозяев их может утешить мысль, что слепая собака способна быть очень счастливой на свой лад.
     40. Чудесное спасение
     Я занес скальпель над распухшим собачьим ухом. Тристан, томно облокотившийся о стол, держал наркозную маску у собачьего носа. В операционную вошел Зигфрид. Он бросил беглый взгляд на пациента.
     – А, да! Гематома, про которую вы мне рассказывали, Джеймс… – Но тут он посмотрел на брата: – Боже великий, ну и вид у тебя с утра! Когда ты вчера вернулся?
     Тристан обратил к нему бледную физиономию: между опухшими веками еле проглядывали покрасневшие глаза.
     – Право, не знаю. Довольно поздно, как мне кажется.
     – Довольно поздно! Я вернулся с опороса в четыре утра, а ты еще не явился! Где ты, собственно, был?
     – Я был на балу содержателей лицензированных заведений. Отлично, между прочим, организованном.
     – Еще бы! – Зигфрид гневно фыркнул. – Ты ничего не пропускаешь, а? Банкет метателей дротиков, пикник звонарей, вечер голубеводов и вот теперь – бал содержателей лицензированных заведений! Если где-то есть случай налакаться, уж ты его не упустишь!
     Под огнем Тристан всегда проникался особым достоинством, и теперь он закутался в него, как в ветхий плащ.
     – Дело в том, – сказал он, – что многие содержатели указанных заведений входят в число моих друзей.
     Его брат побагровел.
     – Охотно верю. Лучшего клиента, чем ты, у них, наверное, не было и никогда не будет.
     Вместо ответа Тристан внимательно проверил анестезионный аппарат.
     – И еще одно, – продолжал Зигфрид. – Я постоянно встречаю тебя с разными девицами. А ведь ты, предположительно, готовишься к экзамену.
     – Ты преувеличиваешь! – Тристан оскорбленно посмотрел на него. – Не спорю, я иногда люблю женское общество – как и ты сам!
     Тристан свято верил, что нападение – лучший вид обороны, а это был меткий удар: прекрасные поклонницы Зигфрида буквально осаждали Скелдейл-Хаус.
     Но старший брат и глазом не моргнул.
     – Причем тут я? – рявкнул он. – Я-то сдал все экзамены. Мы говорим о тебе. Ведь это тебя я видел позавчера вечером с новой официанткой из «Гуртовщиков»? Ты тут же юркнул за угол, но я знаю, что это был ты!
     Тристан откашлялся.
     – Очень возможно. Мы с Лидией друзья. Она очень милая девушка.
     – Вполне допускаю. Но мы говорим не о ней, а о твоем поведении. Я требую, чтобы ты проводил вечера дома за учебниками. Хватит напиваться и бегать за юбками! Понятно?
     – Более чем! – Тристан изящно наклонил голову и прикрутил клапан анестезионого аппарата.
     Зигфрид, тяжело дыша, еще несколько секунд жег его взглядом. Такие нотации всегда выматывали его. Потом он быстро повернулся и ушел.
     Едва дверь за ним закрылась, Тристан весь поник.
     – Погляди за аппаратом, Джим, – просипел он, пошел к раковине в углу, налил в мензурку холодной воды и выпил ее одним долгим глотком. Потом смочил кусок ваты и приложил его ко лбу.
     – Ну зачем ему понадобилось приходить именно сейчас? Я просто не в силах слушать упреки в повышенном тоне. – Он взял флакон таблеток от головной боли, сунул в рот несколько штук и запил их еще одним гигантским глотком. – Ну ладно, Джим, – пробормотал он, вернувшись к аппарату, – будем продолжать.
     Я вновь нагнулся над спящей собакой. Это был скотч-терьер по кличке Хэмиш, и его хозяйка, мисс Уэстермен, привела его к нам два дня назад.
     В прошлом она была учительницей, и я не раз думал, что поддерживать дисциплину в классе ей, вероятно, не составляло ни малейшего труда. Холодные белесые глаза смотрели на меня чуть ли не сверху вниз, а квадратный подбородок и мощные плечи довершали сокрушающее впечатление.
     – Мистер Хэрриот! – скомандовала она. – Я хочу, чтобы вы посмотрели Хэмиша. Надеюсь, ничего серьезного нет, но ухо у него распухло и стало очень болезненным. У них ведь там не бывает… э… рака, не так ли? – На мгновение стальной взгляд дрогнул.
     – Ну, это крайне маловероятно, – сказал я, приподнял черную мордочку и осмотрел обвисшее левое ухо. Собственно говоря, вся его голова казалась перекошенной, словно от боли.
     Очень бережно я взял ухо и легонько провел указательным пальцем по тугой припухлости. Хэмиш взвизгнул.
     – Понимаю, старина. Очень больно. – Повернувшись к мисс Уэстермен, я чуть не боднул ее – так низко коротко остриженная седая голова наклонялась к песику.
     – У него гематома ушной раковины, – сказал я.
     – А что это такое?– Ну… мелкие кровеносные сосуды между кожей и надхрящницей разрываются и кровь, вытекая, образует вот такое вздутие.
Она погладила косматую угольно-черную шерсть.
     – Но что вызывает этот разрыв?
     – Обычно экзема. Он последнее время, наверное, часто встряхивал головой?
     – Да, пожалуй. Я как-то не обращала внимания, но теперь, когда вы спросили… Словно у него что-то застряло в ухе и он старается вытряхнуть помеху.
     – Это и вызвало разрыв сосудов. Да, у него действительно есть небольшая экзема, хотя для его породы это редкость.
     Она кивнула.
     – А лечение?
     – Боюсь, тут помогает только операция.
     – Боже мой! – Она прижала ладонь ко рту. – А без нее никак нельзя?
     – Не тревожьтесь, – сказал я. – Надо только выпустить кровь и подшить отслоившуюся кожу. Если этого не сделать, он будет мучиться еще долго, а ухо навсегда останется изуродованным. Такому красавчику это совсем ни к чему.
     Говорил я вполне искренне. Хэмиш был отличным образчиком своей породы. Шотландские терьеры – удивительно симпатичные собаки, и я очень жалею, что теперь они почти исчезли.
     После некоторых колебаний мисс Уэстермен дала согласие, и мы договорились, что я прооперирую его через два дня. Явившись с Хэмишем к условленному часу, она положила его мне на руки, несколько раз погладила по голове, а потом посмотрела на Тристана и снова на меня.
     – Вы ведь его побережете? – сказала она, выставив подбородок и устремив на нас белесые глаза. На мгновение я почувствовал себя гадким шалунишкой, которого застигли на месте преступления, и, по-видимому, Тристан тоже испытал нечто подобное – во всяком случае, когда бывшая учительница удалилась, он тяжело перевел дух и пробормотал:
     – Черт подери, Джим, с ней шутки плохи! Не хотел бы я попасть ей под сердитую руку.
     Я кивнул.
     – Согласен. А на своего пса она не надышится, так что давай постараемся.
     Когда Зигфрид вышел, я приподнял ухо, которое теперь напоминало надутый колпачок, сделал надрез по внутренней поверхности ушной раковины, подставил эмалированную кювету под брызнувшую кровь, а затем выдавил из раны несколько больших сгустков.
     – Не удивительно, что малыш визжал, – заметил я. – Ну да когда он проснется, ему уже будет легче.
     Полость между кожей и надхрящницей я заполнил сульфаниламидом, а затем начал шить с шинами. Без них кровь могла просочиться в полость, и через несколько дней возникла бы новая гематома. Когда я только начал оперировать ушные гематомы, я вкладывал в полость марлевый тампон, после чего прибинтовывал ухо к голове. Чтобы удержать повязку на месте, хозяева нередко надевали на собак смешные чепчики, но это мало помогало и непоседливые собаки скоро срывали чепчик вместе с повязкой.
     Шины были гораздо надежнее: расслоившиеся ткани плотнее прилегали друг к другу, и это снижало возможность смещения.
     К обеду Хэмиш очнулся и, хотя был еще немного сонным, казалось, испытал довольно большое облегчение от того, что его ухо вновь стало плоским. Утром мисс Уэстермен предупредила, что уезжает на весь день, и обещала забрать его вечером. Черный песик, чинно свернувшись в своей корзинке, философски поджидал хозяйку.
     За чаем Зигфрид посмотрел через стол на брата.
     – Тристан, я на несколько часов уезжаю в Бротон, – сказал он. – Будь добр, останься дома и отдай мисс Уэстермен ее терьера. Когда она за ним заедет, я точно не знаю. – Он положил себе ложку джема. – Ты можешь приглядывать за Хэмишем и одновременно заниматься. Пора тебе провести дома хотя бы один вечер.
     Тристан кивнул:
     – Хорошо. Я останусь.
     Но я заметил, что сказал он это без всякой радости.
     Когда Зигфрид уехал, Тристан потер подбородок и задумчиво уставился на темнеющий сад за стеклянной дверью.
     – Это очень не вовремя, Джим.
     – А почему?
     – Лидия нынче вечером свободна, и я обещал с ней встретиться. – Он тихонько засвистал. – Жаль упускать случай, когда все идет так хорошо. По-моему, я ей очень нравлюсь. Она стала уже совсем ручной.
     Я посмотрел на него с удивлением;
     – А мне казалось, что после вчерашнего ты будешь мечтать только о тишине, покое и о том, как бы лечь пораньше.
     – Я? Да ничего подобного! Мне бы только вырваться отсюда!
     Да, вид у него был свежий, глаза блестели, на щеках снова цвели розы.
     – Послушай, Джим, – продолжал он. – А ты не посидел бы тут с собачкой?
     – Извини, Трис, но мне надо посмотреть корову Теда Биннса. До его фермы далеко, и меньше чем за два часа я не обернусь.
     Он помолчал, а потом поднял палец:
     – Нашел! Так просто, лучше и не придумаешь. Я приведу Лидию сюда.
     – Как? В дом?– Именно. В эту самую комнату. Корзинку Хэмиша поставлю у камина, а мы с Лидией устроимся на диване. Чудесно! Что может быть приятнее в холодный зимний вечер? И к тому же никаких расходов.
– Трис! А Зигфрид? Что, если он вернется раньше времени и застукает вас тут? После его утренней нотации?
     Тристан закурил сигарету и выпустил огромное облако дыма.
     – Не вернется! Есть у тебя манера, Джим, изводить себя по пустякам. Из Бротона он всегда возвращается позже чем собирался. Все будет в ажуре.
     – Ну как хочешь, – сказал я. – Но, по-моему, ты напрашиваешься на неприятности. И как насчет бактериологии? Экзамены ведь на носу.
     Сквозь завесу дыма я увидел, что он ангельски улыбается.
     – Быстренько подчитаю, и дело с концом.
     На это мне возразить было нечего. Сам я по шесть раз перечитывал каждый параграф, но Тристану, с его быстрой сообразительностью, возможно, было вполне достаточно «подчитать» в последнюю минуту.
     Я отправился на вызов и вернулся около восьми. Про Тристана я совсем забыл: корова Теда Биннса не поддавалась моему лечению и меня одолевали сомнения, правильный ли я поставил диагноз. В таких случаях я тороплюсь заглянуть в справочники, а они стояли на полках в гостиной, и я бросился туда по коридору почти бегом.
     Распахнув дверь, я остановился на пороге в полном недоумении. Диван был подвинут к весело топящемуся камину, в воздухе висели облака табачного дыма и резко пахло духами, но комната была пуста.
     Удивительнее всего выглядела портьера над стеклянной дверью: она медленно опускалась, словно под ней секунду назад что-то пролетело на большой скорости. Я нырнул под нее и выглянул в темный сад. Из мрака донеслись звуки какой-то возни, шум падения и приглушенный вопль. Затем послышался дробный топот и пронзительные вскрики. Я постоял, вслушиваясь, а когда мои глаза привыкли к темноте, пошел по дорожке, которая вела вдоль кирпичной стены к калитке во двор. Калитка была распахнута, ворота, ведущие в проулок, – тоже, и опять – нигде ни души.
     Я медленно пошел назад к светлому прямоугольнику стеклянной двери и уже собирался закрыть ее, когда почти рядом раздался шорох и напряженный шепот:
     – Это ты, Джим?
     – Трис! Откуда ты взялся?
     Он на цыпочках прошел мимо меня в комнату и тревожно огляделся.
     – Значит, это был ты, а не Зигфрид?
     – Да. Я только что вернулся.
     Он рухнул на диван и зажал голову в ладонях.
     – Черт, черт, черт! Всего несколько минут назад я обнимал тут Лидию. Все было чудесно и удивительно. И тут я услышал, как открылась входная дверь.
     – Но ты же знал, что я должен был вернуться примерно в это время!
     – Да, и уже собирался крикнуть тебе, но тут вдруг мне втемяшилось, что это Зигфрид. Господи, думаю… Шаги в коридоре были ну совсем его.
     – А дальше что произошло?
     Он запустил пятерню в волосы.
     – Ну, я спаниковал. Только что шептал Лидии на ушко всякие нежности, а тут схватил ее, сдернул с дивана и вышвырнул в сад.
     – Я слышал какой-то глухой удар.
     – Ну да. Лидия упала на альпийскую горку.
     – А пронзительные крики?
     Он вздохнул и зажмурился.
     – Это была Лидия среди розовых кустов. Бедняжка ведь не знакома с планировкой нашего сада.
     – Мне очень жаль, Трис, – сказал я. – Извини меня. Я не должен был врываться без предупреждения. Но я думал совсем о другом.
     Тристан печально встал и потрепал меня по плечу:
     – Ты ни в чем не виноват, Джим. Ты ведь меня предупредил. – Он мотнулся за сигаретами. – Прямо не знаю, как я с ней снова встречусь. Я ведь просто вытолкнул ее в проулок и без всяких объяснений крикнул, чтобы она со всех ног бежала домой. Конечно, она думает, что я псих.
     И он испустил глухой стон.
     – Ничего, ты ее успокоишь, – сказал я бодро. – Вы еще будете вместе весело над этим смеяться.
     Но он не слушал. Расширенными от ужаса глазами он смотрел куда-то мимо меня. Потом медленно поднял дрожащий палец и указал в сторону камина. Его губы беспомощно задергались, и он с трудом проговорил:
     – Джим, его нет!
     На мгновение мне показалось, что от потрясения его рассудок помутился.
     – Нет? Чего нет?
     – Да проклятого терьера! Он же был там, когда я выскочил в сад. Вон там!
     Я поглядел на пустую корзинку, и ледяная рука сжала мое сердце.– Только не это! Он, наверное, выскочил в открытую дверь… Что с нами будет!
  Мы кинулись в сад, но наши поиски не увенчались успехом. Сбегав в дом за фонариками, мы снова обыскали сад, двор и проулок, все безнадежнее зовя Хэмиша.
     Десять минут спустя мы вернулись в гостиную и уставились друг на друга. Первым наши мысли облек в слова Тристан:
     – Что мы скажем мисс Уэстермен, когда она явится за ним?
     Я помотал головой. Попытка представить себе, как мы будем объяснять ей, что не уберегли ее песика, полностью парализовала мои мыслительные способности.
     Тут в коридоре раздался резкий звонок, и Тристан буквально подпрыгнул.
     – Господи! Это она. Пойди открой ей, Джим. Скажи, что виноват я… говори что хочешь… Только я к ней не выйду!
     Расправив плечи, я прошел по бесконечному коридору и открыл дверь. Однако увидел я не мисс Уэстермен, а пышную крашеную блондинку, которая свирепо на меня уставилась.
     – Где Тристан? – прошипела она голосом, сказавшим мне, что нам следовало бы опасаться не только мисс Уэстермен.
     – Он… э…
     – Я знаю, что он тут!
     Она прошла мимо меня, и я заметил, что щека у нее выпачкана в земле, а волосы растрепаны. Следом за ней я вернулся в гостиную.
     – Погляди на мои чулки! – крикнула она, грозно надвигаясь на Тристана. – От них же ничего не осталось!
     Тристан нервно взглянул на ее красивые ноги.
     – Извини, Лидия. Я куплю тебе новую пару. Честное слово, милая.
     – Только попробуй не купи, сукин сын! – ответила она. – И никакая я тебе не милая! В жизни меня так не оскорбляли! Слишком много ты себе позволяешь!
     – Но это же недоразумение! Я сейчас объясню…
     Тристан сделал к ней шаг, пытаясь улыбнуться пообаятельнее, но она отстранилась.
     – Держись подальше! – предупредила она ледяным тоном. – На сегодня с меня хватит.
     Она величественно вышла из комнаты, и Тристан прижался лбом к каминной полке.
     – Вот и кончилась чудесная дружба, Джим! – Он встряхнулся. – Ну, пошли искать эту псину.
     Я направился в одну сторону, он – в другую. Ночь была безлунная, и в смоляном мраке мы искали угольно-черную собаку. Конечно, мы оба сознавали тщетность наших усилий, но ведь надо же было что-то делать!
     В городках вроде Дарроуби улицы быстро переходят в неосвещенные проселки, и, пока я, спотыкаясь на каждом шагу, усердно вглядывался в тьму, укрывавшую поля, бессмысленность этих поисков становилась мне все ясней.
     Порой моя орбита сближалась с орбитой Тристана, и я слышал его вопли, замиравшие в пустынной дали:
     – Хэ-эмиш! Хэ-эмиш! Хэ-эмиш!..
     Полчаса спустя мы встретились у дверей Скелдейл-Хауса. Тристан вопросительно поглядел на меня, я покачал головой, и он весь поник. Грудь его тяжело вздымалась, словно он запыхался, и я догадался, что все время, пока я ходил, он бегал – это, впрочем, было вполне естественно. Мы оба попали в крайне неприятное положение, но главный удар неизбежно должен был пасть на него.
     – Что же, пойдем поищем еще, – с трудом выговорил он, и тут в дверь вновь позвонили.
     Тристан побелел и уцепился за мою руку.
     – Это уж точно мисс Уэстермен! Господи, она идет сюда!
     В коридоре прозвучали быстрые шаги, дверь отворилась, но вошла не мисс Уэстермен, а Лидия. Она молча направилась к дивану, пошарила под ним, извлекла свою сумочку и вышла, не произнеся ни единого слова, но испепелив Тристана уничтожающим взглядом.
     – Ну и вечер! – простонал он, прижимая ладонь ко лбу. – Я долго не выдержу.
     Мы рыскали в поисках Хэмиша еще час, но его нигде не было, и никто его не видел. Когда я наконец вернулся, Тристан с полуоткрытым ртом без сил лежал в кресле. Видно было, что он полностью измотан. Я покачал головой, он покачал головой, и тут зазвонил телефон.
     Я снял трубку, послушал и повернулся к Тристану:
     – Мне надо ехать, Трис. У старой лошади мистера Дру опять колики.
     Он умоляюще протянул руку из недр кресла.
     – Джим, неужели ты меня бросишь?
     – К сожалению. Но я скоро вернусь. До фермы Дру всего миля.
     – А вдруг явится мисс Уэстермен?
     Я пожал плечами.
     – Извинись перед ней, и все. Хэмиш наверняка найдется. Может быть, утром…– Как у тебя все легко получается! – Он оттянул воротничок. – Ну, а Зигфрид? Вот он вернется и спросит про собаку. Что я ему скажу?
– Это пусть тебя не тревожит, – ответил я небрежно. – Скажешь ему, что занимался с официанткой из «Гуртовщиков» на диване и не мог отвлекаться по пустякам. Он поймет.
     Но Тристан не оценил моей шутки. Он смерил меня холодным взглядом и закурил трепетавшую в его руке сигарету.
     – Если не ошибаюсь, я уже говорил тебе, Джим, что есть в тебе какая-то омерзительная жестокость.
     Лошадь мистера Дру почти совсем оправилась еще до моего приезда, но на всякий случай я сделал ей инъекцию легкого снотворного. На обратном пути мне вдруг пришла в голову блестящая мысль, и я свернул на дорогу, которая вела в обход городка к кварталу современных особнячков, где жила мисс Уэстермен. Остановив машину у номера десятого, я пошел по дорожке к крыльцу.
     И действительно, там, уютно свернувшись на коврике, лежал Хэмиш. Он с сонным удивлением посмотрел на меня.
     – Идем, милый, – сказал я, нагибаясь. – Ты куда умнее нас. И как мы раньше не сообразили?
     Я посадил его на сиденье рядом с собой, и, едва машина тронулась, он уперся передними лапами в приборную доску и начал с интересом рассматривать шоссе, развертывавшееся в лучах фар. Поразительно невозмутимый песик!
     Остановившись перед Скелдейл-Хаусом, я взял Хэмиша под мышку, поднялся на крыльцо и уже собирался повернуть дверную ручку, как вдруг вспомнил все шуточки Тристана, все розыгрыши, которые он мне устраивал: ложные телефонные вызовы, привидение у меня в спальне, и то, и другое, и третье. Собственно говоря, хотя мы и были друзьями, он никогда не упускал случая подурачить меня. На моем месте он был бы сейчас со мной беспощаден. И вот, вместо того чтобы, по обыкновению, просто войти, я нажал на звонок и несколько секунд не отнимал пальца от кнопки.
     Сначала внутри царила могильная тишина, и я представил себе, как он ежится в кресле, собираясь с духом, чтобы встать и пойти навстречу грозной судьбе. Затем коридор осветился, и, внимательно вглядываясь в дверное стекло, я увидел, что из-за угла коридора выдвинулся нос, а затем настороженный глаз. Мало-помалу появилось все лицо, и тут Тристан узнал мою ухмыляющуюся физиономию и ринулся по коридору, потрясая кулаками.
     В своем расстроенном состоянии он был вполне способен отдубасить меня хорошенько, но стоило ему увидеть Хэмиша, как все остальное вылетело у него из головы. Схватив лохматого песика, он принялся его ласкать.
     – Миленькая собачка, умненькая собачка, – ворковал он, рысью возвращаясь в гостиную. – У-у, красавчик!
     Он нежно уложил его в корзинку; Хэмиш поглядел вокруг с выражением, яснее всяких слов говорившим: «Э-гей, а мы снова тут!» – опустил голову на лапы и тут же уснул.
     Тристан рухнул в кресло и уставился на меня остекленевшими глазами.
     – Мы, конечно, спасены, Джим, – прошептал он. – Но после этого вечера я уже никогда не стану прежним. Я пробежал десятки миль, звал его и чуть не лишился голоса. Не знаю, как я остался жив, можешь мне поверить.
     Я тоже испытывал бесконечное облегчение, тем более что мисс Уэстермен явилась через какие-то десять минут и мы еще острее почувствовали, как близка была неминуемая катастрофа.
     – Миленький мой! – воскликнула она, когда Хэмиш прыгнул ей навстречу, растянув губы и неистово подергивая обрубком хвоста. – Я весь день так о тебе тревожилась!
     Она нерешительно посмотрела на ухо, усаженное рядами пуговок.
     – Насколько лучше оно выглядит без этой ужасной опухоли! И как аккуратно вы прооперировали! Благодарю вас, мистер Хэрриот, и вас тоже, молодой человек.
     Тристан, кое-как поднявшийся на ноги, когда она вошла, слегка поклонился, а я проводил ее до дверей.
     – Через полтора месяца снимем швы, – сказал я ей вслед и кинулся назад в гостиную.
     – Зигфрид подъехал! Хотя бы сделай вид, что ты занимался.
     Тристан подскочил к книжным полкам, схватил «Бактериологию» Гейгера и Дэвиса, записную книжку и нырнул в кресло. Когда вошел его брат, он был погружен в чтение.
     Зигфрид остановился перед камином, грея руки. Он порозовел, и вид у него был самый благодушный.
     – Я только что говорил с мисс Уэстермен, – объявил он. – Она очень довольна. Вы оба молодцы.
     – Спасибо, – сказал я, но Тристану некогда было отвечать: он штудировал учебник, делая пометки в записной книжке. Зигфрид зашел за спинку кресла и поглядел на открытую страницу.
     – А-а, Clostridium septique, – пробормотал он со снисходительной улыбкой. – Да, бациллы этой группы стоит подучить. Без них ни один экзамен не обходится. – Он потрепал брата по плечу. – Рад видеть, что ты взялся за ум. А то последнее время ты только шалопайничал. Вечер за учебниками тебе очень полезен.
     Он зевнул, потянулся и направился к двери.
     – Ну, я пошел спать. Глаза слипаются. – На пороге он обернулся. – Знаешь, Тристан, я тебе просто завидую. Тихий спокойный вечер дома – что может быть лучше!
     Сбежавший пациент – явление не такое уж уникальное. А тем более в тридцатые годы, когда работа с мелкими животными оставалась побочной и для их госпитализации ничего предусмотрено не было. Конечно, ситуация становилась совсем отчаянной, если к ней были причастны такие сильные личности, как мисс Уэстермен и Зигфрид. Кроме того, приятно запечатлеть еще одну из тех мелких операций, которые приносят особое удовлетворение, – излечение гематом ушной раковины. Почти мгновенное избавление от боли. Ну и, конечно, я не мог не описать случай, типичный для сердечных увлечений Тристана.
     41. Роди Трэверс и Джейк
     На мужчину, катящего детскую коляску в городе, никто не обернется. Другое дело, если мужчина толкает перед собой коляску по пустынному проселку. И тем более если в коляске едет большая собака.
     Именно это я увидел как-то утром в холмах над Дарроуби и невольно притормозил. В последние недели эта странная пара уже несколько раз попадалась мне на глаза, и было очевидно, что она появилась в наших краях совсем недавно.
     Когда я поравнялся с коляской, мужчина посмотрел на меня, приветственно поднял руку и улыбнулся. Эта улыбка на черном от загара лице была удивительно дружелюбной. Я дал ему на вид лет сорок. Загорелая шея не стянута ни галстуком, ни воротничком, линялая полосатая рубаха расстегнута на груди, хотя день выдался холодный.
     Я невольно задумался, кто он такой и чем занимается. Костюм, состоявший из ветхой замшевой куртки для гольфа, вельветовых брюк и крепких сапог, ничего мне не сказал. Многие, возможно, сочли бы его просто бродягой, но в нем чувствовалась деловитая энергия, необычная для людей такой категории.
     Я опустил стекло дверцы, и щеку мне обжег ледяной ветер йоркширского марта.
     – Утро нынче морозное, – заметил я.
     Он как будто удивился.
     – Ага, – сказал он после паузы. – Похоже, что так.
     Я поглядел на коляску, старую и ржавую, на восседающею в ней большого пса. Это был ларчер – помесь колли с грейхаундом. Он ответил мне взглядом, полным спокойного достоинства.– Хороший пес, – сказал я.
– Джейк-то? Еще какой! – Он снова улыбнулся, открыв ровные белые зубы. – Лучше не найти.
     Я кивнул на прощание и поехал дальше, но они еще долго отражались в зеркале заднего вида: коренастый мужчина, который бодро шагал, откинув голову и расправив плечи, и большой пятнистый пес, возвышающийся над детской коляской, точно статуя.
     Новая встреча с этой поразительной парой не заставила себя ждать. Я осматривал зубы ломовой лошади во дворе фермы и вдруг заметил, что выше по склону, за конюшней, у каменной стенки, стоит на коленях какой-то человек, а рядом возле детской коляски сидит на траве большая собака.
     – Э-эй! Кто это? – спросил я у фермера, кивнув на холм.
     Он засмеялся:
     – Это Родди Трэверс. Вы его знаете?
     – Нет. Как-то перекинулся с ним словом на дороге, и все.
     – На дороге? Это верно. – Он кивнул. – Родди только там и увидишь.
     – Но кто он? Откуда?
     – Вроде бы он йоркширец, только точно не знаю. Да и никто не знает. Но я вам одно скажу: руки у него золотые. За что ни возьмется, все сделает.
     – Да, – сказал я, наблюдая, как Трэверс ловко укладывает плоские камни, заделывая пролом в стене. – Теперь ведь мало кто берется чинить эти ограды.
     – Верно. Работа не из простых, а умельцев все меньше становится. Родди тут мастер. Ну да ему все по плечу – что изгороди ставить, что канавы копать, что за скотиной ходить.
     Я взял напильник и начал обтачивать острые углы на коренных зубах лошади.
     – И долго он у вас останется?
     – Как кончит со стенкой, так и уйдет. Я бы его подзадержал, да только он никогда в одном месте долго не остается.
     – Но где-то у него есть же свой дом?
     – Нету. – Фермер снова засмеялся. – Родди живет налегке. Все его добро у него в коляске.
     На протяжении следующей недели, пока весна мало-помалу вступала в свои права и на солнечных склонах высыпали первоцветы, я часто видел Родди – то где-нибудь на дороге, то лихо орудующего лопатой в канаве, опоясывающей луга. И всегда тут же был Джейк – трусил рядом или сидел и смотрел, как он работает. Но встретились мы снова, только когда я вакцинировал овец мистера Паусона от размягченной почки.
     Всего их было три сотни, и работники загоняли по несколько овец в маленький закут, где Родди хватал их и удерживал, пока я делал прививку. Оказалось, что и в этом он мастер. Полудикие овцы с холмов пулей проскакивали мимо него, но он спокойно ловил их за длинную шерсть, иногда даже в прыжке, и задирал передние ноги так, чтобы открылся голый участочек кожи под мышкой, который природа, словно нарочно, создала для иглы ветеринара. Снаружи на открытом склоне в своей обычной позе сидел большой ларчер и с легким интересом посматривал на местных собак, которые рыскали между загонами, но ни в какое общение с ними не вступал.
     – А он у вас хорошо воспитан, – заметил я.
     Родди улыбнулся:
     – Да, Джейк не будет бегать туда-сюда, мешая людям. Он знает, что должен сидеть там, пока я не кончу. Вот он и сидит.
     – Причем, судя по его виду, вполне этим доволен. – Я снова взглянул на Джейка, такого спокойного и счастливого. – И жизнь он ведет чудесную, странствуя с вами повсюду.
     – Что так, то так, – вмешался мистер Паусон, пригнавший новую порцию овец. – Никаких забот не знает, прямо как его хозяин.
     Родди промолчал, но когда овцы вбежали в закут, он выпрямился и перевел дух. Ему приходилось нелегко, и по его лбу стекали струйки пота, но взгляд, которым он обвел вересковую пустошь и встающий за ней склон холма, был исполнен удивительной безмятежности. И тут он сказал:
     – Пожалуй, так оно и есть. Нам с Джейком тревожиться не из-за чего.
     Мистер Паусон весело ухмыльнулся:
     – Вот это ты правду сказал, Родди. Ни жены, ни ребят, ни взносов по страховке, ни долга в банке – не жизнь у тебя, а малина.
     – Оно так, – заметил Родди. – Да ведь и денег тоже нету.
     Фермер бросил на него лукавый взгляд:
     – Значит, что же? У тебя на душе поспокойнее было бы, если бы ты отложил деньжат на черный день?
     – Да нет! С собой же их таскать не будешь, а пока человеку на расходы хватает, с него и довольно.
     В этих словах не было ничего особенно оригинального, но я запомнил их на всю жизнь. Потому что сказал их Родди – и сказал с неколебимым убеждением.
     Когда я кончил и овцы радостно затрусили назад в луга, я повернулся к Родди:
     – Большое спасибо. Мне куда легче работать, когда у меня такой помощник, как вы. – Я вынул сигареты. – Хотите?
     – Нет, спасибо, мистер Хэрриот. Я не курю.
     – Неужели?
     – Ага. И не пью. – Он мягко улыбнулся мне, и я вновь почувствовал в нем особое душевное и физическое здоровье. Он не пил, не курил, трудился под открытым небом, не ища материальных благ, не мучаясь честолюбивыми желаниями, – вот откуда эти ясные глаза, свежее лицо и крепкие мышцы. Он не выглядел дюжим силачом, но в нем было что-то несокрушимое.
     – Ну, Джейк, пора обедать, – сказал он, и большой пес радостно запрыгал вокруг него. Я ласково заговорил с Джейком, а он в ответ бешено завилял хвостом и дружески повернул ко мне узкую красивую морду. Я погладил его, потрепал за ушами.– Какой красавец, Родди! Лучше не найти, как вы тогда сказали.
Я пошел в дом вымыть руки и на крыльце оглянулся. Они устроились под оградой: Родди раскладывал на земле термос и пакет с едой, а Джейк нетерпеливо на него поглядывал. Ветер свистел над оградой, на них лились солнечные лучи, и оба выглядели удивительно счастливыми.
     – Он, знаете, гордый, – сказала фермерша, когда я нагнулся над раковиной. – Разве ж я его не накормила бы? Но он в кухню не пойдет, а сидит вот так со своей собакой.
     Я кивнул.
     – А где он спит, когда работает на фермах?
     – Да где придется. На сеновале, в амбаре, а то и под изгородью. У нас он ночует в свободной комнате. Да его всякий в дом пригласит, потому что он на редкость опрятный.
     – Вот как? – Я взял висевшее на крюке полотенце. – Значит, независимый человек.
     Она задумчиво улыбнулась:
     – Что есть, то есть. Ему, кроме его собаки, никто не нужен. – Она вытащила из духовки благоухающую сковороду жареной ветчины и поставила ее на стол. – Но я вам вот что скажу: другого такого поискать. Родди Трэверс всем нравится, уж очень он хороший человек.
     Родди оставался в окрестностях Дарроуби все лето, и я постоянно видел его то на фермах, то с детской коляской на дороге. Во время дождя он облачался в рваное габардиновое пальто, слишком для него длинное, но все остальное время расхаживал в куртке для гольфа и вельветовых брюках. Не знаю, как он обзавелся своим гардеробом, но конечно, в гольф он ни разу в жизни не играл. Это была еще одна из окружавших его маленьких тайн.
     Как-то утром в начале октября я встретил его на проселке среди холмов. Ночью подморозило и пастбища побелели – каждая травинка была обведена жесткой каймой инея.
     Я был закутан до ушей и постукивал пальцами в перчатках, чтобы согреть их, но первое, что я увидел, опустив стекло, была голая грудь под расстегнутой рубашкой без воротничка.
     – Доброго вам утра, мистер Хэрриот, – сказал он. – Рад, что мы встретились. – Он помолчал и одарил меня своей безмятежной улыбкой. – Тут еще работки недели на две, а потом я пойду дальше.
     – Ах так! – Я уже познакомился с ним достаточно близко, чтобы не спрашивать, куда он собрался, и просто поглядел на Джейка, обнюхивавшего трапу на обочине. – Как вижу, сегодня он решил прогуляться.
     Родди засмеялся:
     – Ну, иногда ему побегать хочется, а иногда прокатиться. Сам решает.
     – Ну что же, Родди, – сказал я, – до новой встречи. Желаю вам всего хорошего.
     Он помахал мне и бодро зашагал по замерзшей дороге, а меня охватило странное ощущение утраты.
     Но я поторопился. Часов в восемь вечера раздался звонок в дверь. Я открыл и увидел на крыльце Родди. Позади него в морозных сумерках маячила вездесущая коляска.
     – Вы моего пса не поглядите, мистер Хэрриот?
     – А что с ним?
     – Толком не знаю. Вроде бы… как обмирает.
     – Обмирает? Джейк? На него это как-то не похоже. А кстати, где он?
     Родди указал назад.
     – В коляске. Под брезентом.
     – Хорошо. – Я распахнул дверь пошире. – Везите его в дом.
     Родди ловко втащил заржавелую колымажку на крыльцо и под скрипы и взвизгивания колес покатил ее по коридору к смотровой. Там он отстегнул застежки, откинул брезент, и в ярком свете ламп я увидел вытянувшегося под ним Джейка. Его голова лежала на свернутом габардиновом пальто, а по сторонам ютилось все земное имущество его хозяина: перевязанный бечевкой узелок со сменной рубашкой и носками, пачка чая, термос, нож с ложкой и старый армейский ранец.
     Пес поднял на меня полные ужаса глаза, я погладил его и почувствовал, что все его тело дрожит мелкой дрожью.
     – Пока оставьте его в коляске, Родди, и расскажите поточнее, что с ним такое.
     Он сплел подрагивающие пальцы.
     – Это днем началось. Бегал себе в траве, радовался и вдруг свалился, вроде как в припадке.
     – В каком припадке?
     – Напрягся весь и упал на бок. Лежит, задыхается, на губах пена. Я уж думал, ему конец. – Глаза Родди расширились, уголки рта задергались при одном воспоминании об этой минуте.
     – И долго это длилось?
     – Да несколько секунд. А потом вскочил, словно ничего и не было.
     – Но затем все повторилось снова?
     – Ага. И опять, и опять. Я чуть не свихнулся. А в промежутках он словно совсем здоров. Ну совсем здоров, мистер Хэрриот!
     Зловещие симптомы начинающейся эпилепсии?
     – Сколько ему лет? – спросил я.
     – В феврале пять сравнялось.Ну во всяком случае, для эпилепсии поздновато. Я взял стетоскоп и прослушал сердце. Слушал я очень внимательно, но в ушах у меня раздавались только быстрые частые удары, вполне нормальные для испуганного животного. Никаких отклонений. Температура тоже оказалась нормальной.
– Давайте положим его на стол, Родди. Беритесь сзади.
     Большой пес бессильно повис у нас на руках, но, немного полежав на гладком столе, робко посмотрел вокруг, осторожно приподнялся и сел. Потом лизнул щеку хозяина, и хвост между задними лапами завилял.
     – Вы только посмотрите! – воскликнул Родди. – Опять он совсем здоров. Будто ничего с ним и не было.
     И действительно, Джейк совсем ободрился. Он раза два покосился на пол, потом вдруг спрыгнул со стола, подбежал к хозяину и положил лапы ему на грудь, отчаянно виляя хвостом.
     Я оглядел его.
     – Ну вот и прекрасно. Мне он было не понравился, но, по-видимому, все прошло. Я сейчас…
     Испуганно замолчав, я уставился на Джейка. Он соскользнул на пол и широко раскрыл пасть в отчаянной попытке вздохнуть. Судорожно хрипя и пошатываясь, он побрел по комнате, наткнулся на коляску и упал на бок.
     – Да что же это… Быстрей! Положим его на стол! – Я ухватил пса поперек живота, и мы взвалили его назад на стол.
     Я тупо смотрел на распростертое тело. Джейк уже не пытался вздохнуть. Он был без сознания и не дышал. Я нащупал пульс под задней лапой – частый, хотя и слабый… Но он же не дышит!
     Смерть могла наступить в любую секунду, а я беспомощно стою рядом, и от всех моих ученых познаний нет никакого толку. В полном отчаянии я хлопнул пса ладонью по ребрам.
     – Джейк! – крикнул я. – Да что с тобой, Джейк?
     Словно в ответ, ларчер хрипло задышал, веки у него задергались и он посмотрел по сторонам. Но он все еще был скован смертельным страхом, и я начал ласково поглаживать его по голове.
     Долгое время мы молчали, потом пес оправился, сел и посмотрел на нас спокойными глазами.
     – Ну вот, – тихо сказал Родди. – Опять то же самое. Ну ничего не понимаю! А ведь я кое-чего про собак знаю.
     Я промолчал. Я тоже ничего не понимал, а ведь я был дипломированным ветеринаром.
     – Родди, это был не припадок, – сказал я наконец. – Он давился. Что-то перекрывает дыхательное горло. – Я вынул из нагрудного кармана электрический фонарик. – Сейчас погляжу.
     Раскрыв Джейку пасть, я прижал указательным пальцем язык и посветил фонариком. Он был добродушным, флегматичным псом и не пытался вырваться, но я все равно не увидел ничего ненормального. Про себя я отчаянно надеялся, что обнаружу где-нибудь в глотке застрявший кусок кости, но луч тщетно скользил по розовому языку, по здоровым миндалинам и поблескивающим задним зубам. Нигде ничего.
     Я попробовал запрокинуть его голову еще больше, и тут он весь напрягся, а Родди вскрикнул:
     – Опять начинается!
     Он не ошибся. Я в ужасе смотрел, как пятнистое тело вновь распростерлось на столе. Вновь пасть разинулась, а на губах запузырилась пена. Вновь дыхание остановилось и грудная клетка замерла в неподвижности. Шли секунды, я шлепал ладонью по ребрам, но теперь это не помогало. Мне вдруг стала ясна вся трагичность происходящего: это же был не просто пес, для Родди это было самое близкое в мире существо, а я стою и смотрю, как он издыхает.
     И тут я услышал слабый звук, глухой кашель, от которого губы собаки даже почти не дрогнули.
     – Черт подери! – крикнул я. – Он же давится, давится! Значит, там что-то должно быть!
     Опять я приподнял голову Джейка и сунул фонарик в пасть, и тут – я никогда не перестану этому радоваться! – пес снова кашлянул, узкая голосовая щель приоткрылась и на миг показала причину удушья. Там за провисающим надгортанником я увидел что-то вроде горошины.
     – По-моему, камешек! – ахнул я. – Над самой трахеей.
     – В кадыке, что ли?
     – Вот именно. И камешек этот время от времени перекрывает дыхательную трубку, точно шариковый клапан. – Я встряхнул голову Джейка. – Сейчас я сместил камешек, и вот видите, он уже приходит в себя.
     Вновь Джейк ожил и задышал ровно.
     Родди провел ладонью по узкой голове, по спине, по мощным мышцам задних ног.
     – Но… но он же опять будет давиться?
     Я кивнул.
     – Боюсь, что да.
     – А потом камешек застрянет поплотнее и он задохнется? – Родди побелел.
     – Вполне возможно. Поэтому камешек необходимо извлечь.
     – Как же?..
     – Вскрыть горло. И немедленно. Другого выхода нет.
     – Ладно. – Он сглотнул. – Делайте. Если он опять свалится, я не выдержу.
     Я хорошо понимал, что он чувствует. У меня у самого подгибались колени, и я боялся, что могу потерять сознание, если Джейк снова начнет давиться.
     Схватив ножницы, я быстро выстриг шерсть с нижней поверхности горла. Дать общий наркоз я не рискнул, а сделал местную анестезию. Потом протер участок спиртом. К счастью, в автоклаве лежали уже стерилизованные инструменты, я вынул из него поднос и поставил на каталку рядом со столом.
     – Крепче держите голову, – хрипло скомандовал я и взял скальпель.Я рассек кожу, фасцию, тонкие слои грудинно-подъязычной и лопаточно-подъязычной мышц и обнажил вентральную поверхность гортани. На живой собаке я никогда ничего подобного не делал, но тут было не до колебаний. Еще две-три секунды, чтобы рассечь слизистую оболочку и заглянуть внутрь.