О всех созданиях – больших и малых (Записки ветеринара #1) часть 6 | Apus.ru Перейти к основному содержанию

О всех созданиях – больших и малых (Записки ветеринара #1) часть 6

– Ну, как Шкипер? – спросил я.
     Он тяжело вздохнул:
     – Все так же, если не хуже. Главное – он ничего не ест и совсем исхудал.
     Я не представлял себе, что еще могу сделать, но на следующее утро по дороге на вызов заглянул к Сэндерсам.
     При виде Шкипера у меня сжалось сердце. Несмотря на свой возраст, он всегда был удивительно бойким и подвижным, а в их дружбе с Джингом, несомненно, играл первую скрипку. Но теперь от былой веселой энергии не осталось и следа. Он безучастно взглянул на меня тусклыми глазами, заковылял к своей корзинке и свернулся там, словно стараясь укрыться от всего мира.
     Я снова его осмотрел. Шум в сердце стал, пожалуй, заметнее, но все остальное было как будто в порядке, только выглядел он дряхлым и обессилевшим.
     – Знаете, я уже не так уверен, что он тоскует, – сказал я. – Возможно, все дело в старости. Ведь весной ему будет двенадцать, не так ли?
     – Да, – миссис Сэндерс кивнула. – Так вы считаете… это конец?
     – Не исключено.
     Я понимал, о чем она думает: какие-нибудь две недели назад тут играли и возились две здоровые, веселые собаки, а теперь скоро не останется ни одной.
     – Неужели ему ничем нельзя помочь?
     – Ну, можно провести курс дигиталиса, чтобы поддержать сердце. И пожалуйста, принесите мне его мочу на анализ. Надо проверить работу почек.
     Я сделал анализ мочи. Немного белка – но не больше, чем можно было ожидать у собаки его возраста. Значит, дело не в почках.
     Дни шли. Я пробовал все новые и новые средства: витамины, железо, фосфорорганические соединения, но корги продолжал угасать. Меня позвали к нему снова примерно через месяц после смерти Джинго.
     Шкипер лежал у себя в корзинке и, когда я его окликнул, медленно приподнял голову. Морда у него исхудала, мутные глаза глядели мимо меня.
     – Ну-ка, ну-ка, милый! – позвал я. – Покажи, как ты умеешь вылезать из корзинки.
     Джек Сэндерс покачал головой:
     – Бесполезно, мистер Хэрриот. Он больше не покидает корзины, а когда мы его вынимаем, от слабости шагу ступить не может. И еще одно… ночью он пачкает здесь. Прежде этого с ним никогда не случалось.
     Его слова прозвучали, как похоронный звон. Все признаки глубокой собачьей дряхлости. Я постарался говорить как можно мягче:
     – Мне очень грустно, Джек, но, очевидно, старичок подошел к концу дороги. По-моему, тоска никак не может быть причиной всего этого.
     Он не отвечая, посмотрел на жену, потом на бедного Шкипера.
     – Да, конечно… мы и сами об этом думали. Но все время надеялись, что он начнет есть. Так что… вы посоветуете…
     Произнести роковые слова я не смог.
     – Мне кажется, мы не должны допускать, чтобы он страдал. От него остались только кожа да кости, и вряд ли жизнь доставляет ему хоть какую-то радость.
     – Да, пожалуй, я согласен с вами. Он лежит вот так весь день напролет, ничем не интересуясь… – Он умолк и снова посмотрел на жену. – Вот что, мистер Хэрриот. Позвольте нам подумать до утра. Но во всяком случае, вы считаете, что надежды нет никакой?
     – Да, Джек. Старые собаки нередко впадают перед концом в такое состояние. Шкипер просто сломался… Боюсь, это необратимо.
     Он печально вздохнул.
     – Ну, если я не позвоню вам завтра до восьми утра, то, может быть, вы заедете усыпить его?
     Я не думал, что он позвонит. И он не позвонил. Случилось все это в первые месяцы нашего брака, и Хелен служила тогда секретаршей у владельца местной мельницы. Утром мы часто вместе спускались по длинным маршам лестницы, и я провожал ее до дверей, а потом собирал все, что требовалось мне для объезда.
     На этот раз она, как всегда, поцеловала меня у двери, но, вместо того чтобы выйти на улицу, внимательно на меня посмотрела:
     – Ты весь завтрак молчал, Джим. Что случилось?
     – Да ничего, собственно. Обычное дело, – ответил я. Однако она все так же внимательно смотрела на меня, и мне пришлось рассказать ей про Шкипера.
     Хелен погладила меня по плечу.
     – Это очень грустно, Джим. Но нельзя так расстраиваться из-за неизбежного. Ты совсем себя замучишь.
     – А-а, знаю я все это! Но что поделать, если я слюнтяй? Иногда я думаю, что напрасно пошел в ветеринары.
     – И ошибаешься! – сказала она. – Никем иным я тебя даже вообразить не могу. Ты делаешь то, что должен делать, и делаешь это хорошо! – Она еще раз меня поцеловала, открыла дверь и сбежала с крыльца.
     К Сэндерсам я приехал незадолго до полудня. Открыв багажник, я вынул шприц и флакон с концентрированным раствором снотворного. Во всяком случае, смерть старичка будет тихой и безболезненной.
     Первое, что я увидел, войдя в кухню, был толстый белый щенок, который вперевалку прогуливался по полу.
     – Откуда?.. – удивленно начал я.Миссис Сэндерс с усилием мне улыбнулась:
– Мы с Джеком вчера поговорили. И поняли, что не можем совсем остаться без собаки. А потому поехали к миссис Палмер, у которой купили Джинго. Оказалось, что она как раз продает щенков нового помета. Просто судьба. Мы его тоже назвали Джинго.
     – Чудесная мысль! – Я поднял щенка, он извернулся в моих пальцах, сыто тявкнул и попытался лизнуть мне щеку. Во всяком случае, это облегчало мою тягостную задачу.
     – По-моему, вы поступили очень разумно.
     Незаметно вытащив флакон из кармана, я направился к корзинке в дальнем углу. Шкипер все так же лежал, свернувшись в неподвижный клубок, и у меня мелькнула спасительная мысль, что я всего лишь немного ускорю уже почти завершившийся процесс.
     Проколов резиновую пробку иглой, я хотел было наполнить шприц, но тут заметил, что Шкипер поднял голову. Положив морду на край корзины, он, казалось, разглядывал щенка. Его глаза медленно двигались за малышом, который проковылял к блюдцу с молоком и принялся деловито лакать. И в этих глазах появилась давно исчезнувшая искорка.
     Я замер, а корги после двух неудачных попыток кое-как поднялся на ноги. Из корзинки он не столько вылез, сколько вывалился и, пошатываясь, побрел через кухню. Добравшись до щенка, он остановился, несколько раз покачнулся – жалкая тень былого бодрого песика – и (я не поверил своим глазам!) забрал в пасть белое ушко.
     Стоицизм мало свойствен щенкам, и Джинго Второй пронзительно взвизгнул. Но Шкипер ничтоже сумняшеся с блаженной сосредоточенностью продолжал свое занятие.
     Я сунул шприц и флакон назад в карман.
     – Дайте ему поесть, – сказал я негромко.
     Миссис Сэндерс кинулась в кладовую и вернулась с кусочками мяса на блюдце. Шкипер еще несколько секунд продолжал теребить ухо, потом не спеша обнюхал щенка и только тогда повернулся к блюдцу. У него почти не осталось сил глотать, но он взял мясо, и челюсти его медленно задвигались.
     – Господи! – не выдержал Джек Сэндер. – Он начал есть!
     Миссис Сэндерс схватила меня за локоть:
     – Что это значит, мистер Хэрриот? Мы же купили щенка только потому, что не мыслим дома без собаки.
     – Скорее всего это значит, что их у вас опять будет две! – Я направился к двери, улыбаясь через плечо супругам, которые, словно завороженные, следили за тем, как корги справился с первым кусочком и взял второй.
     Примерно восемь месяцев спустя Джек Сэндерс вошел в смотровую и поставил на стол Джинго Второго. Щенок неузнаваемо вырос и уже щеголял широкой грудью и мощными ногами своей породы. Добродушная морда и дружески виляющий хвост живо напомнили мне первого Джинго.
     – У него между пальцами что-то вроде экземы, – сказал Джек Сэндерс и поднял на стол Шкипера.
     Я сразу забыл о моем пациенте: корги, упитанный, ясноглазый, принялся со всей былой бодростью и энергией грызть задние ноги буль-терьера.
     – Нет, вы только посмотрите! – пробормотал я. – Словно время обратилось вспять.
     Джек Сэндерс засмеялся:
     – Вы правы. Они неразлучные друзья. Прямо как прежде…
     – Пойди-ка сюда, Шкипер. – Я схватил корги и внимательно его осмотрел, хотя он и выкручивался из моих рук, торопясь вернуться к приятелю. – А знаете, я совершенно убежден, что ему еще жить да жить.
     – Правда? – В глазах Джекса Сэндерса заплясали лукавые огоньки. – А помнится, вы уже довольно давно сказали, что он утратил вкус к жизни и это необратимо…
     Я перебил его:
     – Не спорю, не спорю. Но иногда так приятно ошибиться!
     50
     У Бертуислов был лишь один семейный недостаток – они все говорили разом. Мистер Бертуисл толковал только о своей скотине, его половина обсуждала домашние дела, а их сын Лен, восемнадцатилетний гигант, не признавал иных тем для разговора, кроме футбола.
     Я осматривал Нелли, большую белую корову, которая всегда стояла в сером каменном коровнике как раз напротив двери. Она уже неделю хромала, и мне очень не понравился ее вид.
     – Лен, поднимите-ка ей заднюю ногу! – распорядился я. Как было приятно, что дюжий молодец берет на себя эту работу и можно обойтись без долгой возни с веревкой, перекинутой через балку.
     Взглянув на зажатое в могучих ладонях раздвоенное копыто, я понял, что мои дурные предчувствия полностью оправдались. Межкопытная щель, правда, была чистой, но сустав второй фаланги заметно опух.
     Я повернул голову:
     – Видите, мистер Бертуисл? Инфекция распространяется все ниже.
     – Ага… ага… – Фермер прижал палец к опухоли, и Нелли вздрогнула. – Верно. Так и лезет с этой стороны. Я-то думал, что это просто копытная гниль, и мазал…
     – Эх, черт! – перебил Лен. – Ребята в субботу здорово вынесли команду Хеллерби. Джонни Надд забил еще два гола, и…
     – …между копытцами жгучей мазью. – Мистер Бертуисл, как всегда, словно не слышал сына. – Каждый вечер и каждое утро. И я вам скажу, как это лучше всего делать. Возьмите куриное перышко и…
     – …не удивлюсь, если он в воскресенье еще парочку забьет… – продолжал свое Лен. – Уж когда он получит мяч…
     – …окуните его в мазь да засуньте между копытцами поглубже. Действует прямо…
     – …под правую ногу, так влепит в самую девятку…
     – Погодите минутку, – перебил я их. – Поймите, у нее не копытная гниль. У нее гнойный артрит в этом суставе, вот тут, у самого венчика. Проще говоря, в суставной полости у нее полно гноя, а это очень скверная штука.
     Мистер Бертуисл неторопливо кивнул:– Вроде нарыва, значит? Ну так надо бы его вскрыть. Если выпустить гной, так сразу…
– …точно пушечное ядро, – продолжал Лен. – Я вам вот что скажу: Джонни наверняка пригласят на пробу в «Дарлингтон», и уж тогда…
     Конечно, вежливость требует смотреть на вашего собеседника, но это превращается в трудную задачу, когда собеседников двое и они говорят одновременно, причем один согнулся в три погибели, а второй стоит у вас за спиной.
     – Спасибо, Лен, – сказал я. – Можете отпустить ногу. – Я выпрямился и устремил взгляд между ними. – Беда в том, что при этой болезни дать отток гною еще мало. Очень часто оказывается, что гладкие поверхности сустава разъедены и любое движение причиняет острую боль.
     Нелли, безусловно, согласилась бы со мной. Поражено было внешнее копытце, и она стояла, изгибая ногу в попытке перенести вес на здоровый внутренний палец.
     Фермер задал неизбежный вопрос:
     – Ну, так что же мы будем делать?
     Я испытывал неприятную уверенность в том, что особого толку не будет, что бы мы ни делали, но сказать этого, естественно, не мог.
     – Будем давать ей сульфаниламидные порошки, а кроме того, я хочу, чтобы вы трижды в день ставили ей на эту ногу припарки.
     – Припарки? – Фермер даже просиял. – А я их уже ставил. Я…
     – Если Джонни Надд подпишет контракт с «Дарлингтоном», так, по-моему…
     – Погодите, Лен, – сказал я. – Какие припарки вы ставили, мистер Бертуисл?
     – Коровьи лепешки, – провозгласил фермер. – Хорошая коровья лепешка живо всю дрянь вытянет. Я только ими и пользуюсь, когда…
     – …придется мне ездить в Дарлингтон вместо того, чтобы смотреть наших «Кестрелс», – перебил Лен. – Надо же будет поглядеть, как у Джонни пойдет дело с профессионалами. Что ни говори…
     Я криво улыбнулся. Футбол мне самому нравится, а Лен был просто трогателен в своей приверженности деревенской команде, играющей перед двумя десятками зрителей. «Кестрелс» были ему дороже и интересней всех команд высшей лиги вместе взятых.
     – Да-да, Лен, я вас понимаю! – И тут же повернулся к его отцу: – Но я имел в виду припарки совсем другого рода, мистер Бертуисл.
     Лицо фермера вытянулось, уголки губ печально поползли вниз:
     – Ну, средства лучше коровьих лепешек мне не встречались, а я за скотиной всю жизнь хожу.
     Я стиснул зубы. В тридцатых годах эта деревенская панацея высоко ценилась местными фермерами и, черт бы ее побрал, нередко действительно приносила пользу. Навоз, щедро налепленный на воспаленный участок, действовал не хуже любого согревающего компресса и успешно снимал раздражение. В те дни мне приходилось скрепя сердце смиряться со многими целебными средствами, но коровьих лепешек я еще не прописывал и не собирался прибегать к ним теперь.
     – Возможно, – сказал я категоричным тоном, – но я имел в виду каолин. Возьмите его в нашей аптеке. Достаточно подержать жестянку в горячей воде и наложить припарку на больную ногу. Она будет греть несколько часов.
     Мистеру Бертуислу мой совет явно пришелся не по вкусу, и я предложил другое средство:
     – Или можете использовать отруби. Вон их целый мешок.
     Он несколько повеселел.
     – Ну что же, это дело.
     – Значит, так: трижды в день прикладывайте горячие отруби, давайте порошки, а дня через два-три я заеду ее поглядеть еще раз.
     Я не сомневался, что мистер Бертуисл выполнит мои инструкции, потому что он относился к своим животным с большой заботливостью, но мне уже доводилось сталкиваться с гнойными артритами, и на сердце у меня было неспокойно. Ничто так быстро не выводит хорошую корову из строя, как боли в ноге. Сколько раз на моих глазах страдания, причиняемые гнойным артритом, за несколько недель превращали крупное упитанное животное в скелет! Мне оставалось только надеяться, что этот случай окажется исключением.
     – Ладно, мистер Хэрриот, – сказал фермер. – А теперь идемте в дом. У хозяйки готов для вас чаек.
     Я редко отказываюсь от таких приглашений, но, войдя в кухню, сразу понял, что чаепитие обещает быть не из легких.
     – А знаете, мистер Хэрриот, – с сияющей улыбкой начала фермерша, ставя передо мной дымящуюся кружку, – вчера на рыночной площади мы с миссис Хэрриот остановились поговорить, и она мне сказала, что…
     – Так вы думаете, ваши порошочки ее подлечат? – Супруг миссис Бертуисл вопросительно заглянул мне в глаза. – Дай-то бог! Уж очень Нелли много молока дает. После первого отела мы надоили от нее никак не меньше…
     – В халтонском кубке «Кестрелс» встречаются с «Дибхемом», – вставил Лен. – Вот это будет игра! В тот раз…
     Миссис Бертуисл продолжала, не переводя дыхания:
     – …вы устроились на верхнем этаже Скелдейл-Хауса. Вид оттуда, конечно, красивый и…
     – …после первого отела по пять галлонов и не сбавляла до…
     – …они чуть не разнесли нас, но, черт подери, мы им…
     – …весь Дарроуби виден. Но толстухе вроде меня трудновато было бы. Вот я вашей хозяйке и говорю: чтобы там жить, надо молоденькой быть и тоненькой. По такой-то лестнице…
     Я припал к кружке, чтобы сосредоточить на ней внимание и взгляд, пока вокруг меня лились непрерывные потоки слов. Каждый раз я быстро уставал слушать излияния всех троих Бертуислов одновременно, а смотреть на каждого из них и принимать соответствующее выражение было и вовсе свыше сил человеческих.
     Но вот что поразительно: они никогда не сердились друг на друга, не восклицали раздраженно: «Дай уж мне сказать!» или «Не перебивай!», а то и просто: «Да замолчи ты, ради бога!» Они жили в нерушимом ладу – каждый говорил свое и не слушал остальных, к полному взаимному удовольствию.
     На следующей неделе Нелли стало хуже. Мистер Бертуисл точно выполнял все мои предписания, но, когда он пригнал ее с пастбища, было видно, что она еле ковыляет.
     Ногу ей опять поднял Лен, и я уныло осмотрел заметно увеличившуюся припухлость. Она охватывала венчик полукругом от пяточной части до межкопытной щели, и при самом легком прикосновении корова страдальчески дергала ногой.Говорить я ничего не стал, так как знал, что предстоит Нелли, и знал, что мистеру Бертуислу, когда я наконец ему скажу, это очень не понравится.
Я приехал снова в конце той же недели и, взглянув на лицо фермера, сразу понял, что оправдались худшие мои опасения. Против обыкновения, он был один и молча провел меня в коровник.
     Нелли стояла теперь на трех ногах, боясь хотя бы слегка задеть пораженным копытом булыжный пол. И – что было еще хуже – она страшно исхудала: за какие-то две недели превратилась из гладкого, упитанного животного в мешок костей.
     – Похоже, ей конец приходит, – пробормотал мистер Бертуисл.
     Поднять заднюю ногу коровы не так-то просто, но на этот раз помощь мне не потребовалась, потому что Нелли было уже все равно. Я осмотрел распухший палец, похожий теперь на огромный бесформенный и безобразный нарост. Из него по копыту сочился гной.
     – Он вот тут лопнул, – фермер указал пальцем на рваную ранку. – Только легче ей не стало.
     – И не могло стать, – заметил я. – Помните, я вам говорил, что сустав поражен изнутри.
     – Ну что ж, и не такое случается, – ответил он. – Позвоню Мэллоку, и дело с концом. Она уже почти совсем не доится, бедняга, а на вид и вовсе пугало пугалом.
     То, что я сказал теперь, я всегда говорил, только когда хозяин животного сам наконец решался вызвать живодера. С самого начала помочь Нелли могло только хирургическое вмешательство, но предлагать операцию при первом осмотре было бы бесполезно. Идея ампутации пальца у коровы или быка приводила фермеров в ужас, и я знал, что убедить мистера Бертуисла даже теперь будет нелегко.
     – Ее вовсе не нужно забивать, – сказал я. – Есть ведь еще один способ лечения.
     – Еще один? Так мы же вроде уже все перепробовали!
     Я нагнулся и снова приподнял больную ногу.
     – Вот поглядите! – Я ухватил внутреннее копытце и подвигал им. – Тут все в порядке. Этот палец совершенно здоров и легко выдержит полный ее вес.
     – Так-то так… Ну а эта гадость?
     – Я ее уберу.
     – То есть… отрежете, что ли?
     – Да.
     Он энергично замотал головой.
     – Нет, на такое я не согласен. Она уже и так настрадалась. Надо послать за Джеффом Мэллоком, да и конец.
     Ну вот опять! Фермеры особой чувствительностью не отличаются, но мысль об ампутации всегда их пугает.
     – Послушайте, мистер Бертуисл! – настаивал я. – Поймите же: она сразу почувствует облегчение. Будет опираться на здоровую часть, а тут все заживет.
     – Я уже сказал, что нет, мистер Хэрриот. И опять то же скажу. Вы сделали, что могли, и большое вам спасибо, только ногу ей отпиливать я не позволю, и все тут. – Он повернулся и вышел из коровника.
     Я беспомощно смотрел ему вслед. В подобных случаях я терпеть не могу уговаривать фермеров по одной простой причине: если операция окажется неудачной, вся вина ляжет на меня. Но тут я был совершенно твердо убежден, что какой-то час работы полностью вернет здоровье этой прекрасной корове, и не мог смириться с ее напрасной гибелью.
     Я бросился за мистером Бертуислом, который уже подходил к дому, чтобы позвонить Мэллоку. Совсем запыхавшись, я перехватил его в дверях.
     – Мистер Бертуисл, выслушайте меня. Я ведь не собираюсь отпиливать ей ногу. Просто уберу одно копытце.
     – Так это же половина ноги, разве нет? – Он уставился на свои сапоги. – Мне такое не по нутру.
     – Да она же ничего не почувствует! – умоляюще сказал я – Дам ей общий наркоз. И почти наверное все пройдет как нельзя лучше.
     – Мистер Хэрриот, ну не по душе мне это. Даже подумать противно. А если и выздоровеет, то все равно калекой останется. Каково будет на нее смотреть!
     – Да ничего подобного! Тут вырастет роговая шишка, и вы ничего даже не заметите; хотите на спор?
     Он искоса посмотрел на меня, явно начиная сдаваться.
     – Мистер Бертуисл! – атаковал я его. – И месяца не пройдет, как Нелли нагуляет жиру и будет опять давать по пять галлонов в день.
     Разумеется, все это было достаточно глупо и ветеринару не к лицу бросаться такими обещаниями, но мной овладело какое-то безумие. Я просто не мог стерпеть, чтобы эту корову пустили на мясо для собак, когда мне почти наверное удалось бы ее вылечить. И еще одно: пусть по-детски, но я уже смаковал удовольствие, которое получу, разом облегчив мучения коровы и чудодейственно ее исцелив. Оперируя крупный рогатый скот, редко приходится рассчитывать на подобные эффекты, но удаление фаланги пальца представляет одно из приятных исключений.
     По-видимому, моя настойчивость подействовала на фермера. Он пристально посмотрел на меня, пожал плечами и спросил:
     – А когда вы думаете это сделать?
     – Завтра.
     – Ну ладно. А помощников вам много понадобится?
     – Никого, кроме вас с Леном. Так завтра в десять.
     На следующий день, чувствуя, как солнце припекает мне спину, я разложил свои инструменты на лужке возле дома. Такова была моя обычная операционная для крупных животных в те годы: зеленая травка, серые каменные службы на переднем плане, а дальше – мирные громады холмов, в безмятежном равнодушии поднимающихся к белым клочьям облаков.
     На то, чтобы привести туда Нелли, потребовалось много времени, хотя коровник был совсем рядом, и, когда я увидел, как костлявое пугало, держа на весу больную ногу, с трудом ковыляет ко мне, мои вчерашние страстные доводы показались мне нелепыми.
     – Отлично, – сказал я. – Остановитесь вот тут. Очень удобное место.Я уже поставил там поднос с пилой, хлороформом, бинтами, ватой и йодоформом. Захватил я и длинную веревку, с помощью которой мы валили скот на землю, но у меня было предчувствие, что для Нелли она не понадобится. И я не ошибся. Едва я надел намордник и налил хлороформа на губку, как большая белая корова словно даже с удовольствием опустилась на прохладную траву.
– В среду вечером «Кестрелс» себя показали! – Лен радостно ухмыльнулся. – Джонни Надд, правда, ни одного гола не забил, но зато Лен Боттомли…
     – Может, зря мы все это затеяли, – бормотал мистер Бертуисл. – Она еле дошла сюда, так чем время понапрасну терять…
     – …такие два мяча сделал, что просто ахнешь! – Лицо Лена просияло при одном воспоминании. – Два таких игрока в одной команде…
     – Приподнимите больную ногу, Лен, – скомандовал я, заглушив их обоих. – Положите на этот чурбак и крепко держите. А вы, мистер Бертуисл, придерживайте голову. В случае чего, добавим ей хлороформа, хотя вряд ли это понадобится.
     Коровы хорошо переносят хлороформ, но мне не нравится долго держать их под наркозом, потому что может начаться срыгивание. Надо было торопиться.
     Я быстро наложил повязку над копытом и туго ее затянул, чтобы она послужила жгутом, затем взял с подноса пилу. В руководствах полно сложных рекомендаций, как ампутировать фаланги пальцев: тут и дугообразные разрезы, и отгибание кожи для полного обнажения суставной капсулы, и прочее, и прочее. Но я сотни раз благополучно ампутировал копытца несколькими четкими движениями под копытной каймой.
     Глубоко вздохнув, я скомандовал:
     – Крепче держите, Лен! – и приступил к операции. На минуту наступила полная тишина, нарушаемая только скрежетом металла по кости, – и вот уже пораженная фаланга лежит на траве, а из капилляров вокруг гладкой поверхности культи течет кровь. Кривыми ножницами я быстро удалил суставную капсулу с остатками копытцевой кости и показал фермеру.
     – Поглядите-ка! Почти полностью изъедена! – Я тыкал пальцем в омертвевшую ткань в суставе и около него. – Видите, сколько тут всякой дряни! Не удивительно, что она так мучилась. – Я быстро выскоблил кость, засыпал поверхность йодоформом, аккуратно наложил толстый слой ваты и приготовился бинтовать.
     Снимая обертку с бинта, я вдруг ощутил легкий укол совести: поглощенный операцией, я был довольно невежлив и оставил без внимания хвалы Лена по адресу его обожаемой команды. Но теперь можно его слегка и подразнить.
     – А знаете. Лен, – начал я, – вот вы говорили насчет «Кестрелс» и даже не упомянули про тот матч, когда «Уиллертон» выиграл у них пять ноль. Как же так получилось?
     Вместо ответа он вдруг изо всей мочи боднул меня в лоб. Силе удара мог бы позавидовать любой бык. Я опрокинулся навзничь на траву, в голове словно взорвался фейерверк, и все потемнело. Однако, теряя сознание, я еще успел удивиться.
     Я сам люблю футбол, но у меня и в мыслях не было, что, отстаивая честь «Кестрелс», Лен способен прибегнуть к физическому насилию. Он всегда казался мне на редкость кротким и покладистым парнем.
     Очнулся я, по-видимому, через секунду и мог бы еще долго пролежать на прохладной траве, но в висках отчаянно билась мысль, что операция не закончена. Я замигал и приподнялся на локте.
     Нелли по-прежнему мирно спала на фоне зеленых холмов. Мистер Бертуисл, прижимая ладонями ее шею, с тревогой глядел на меня, а Лен лежал поперек коровьей туши в глубоком обмороке.
     – Он вас сильно ушиб, мистер Хэрриот?
     – Да нет… нет… совсем не сильно. Но что произошло?
     – И как это я вас не предупредил? Он же крови видеть не может, дубина стоеросовая. – Фермер бросил негодующий взгляд на неподвижное тело сына. – Только я в первый раз вижу, чтобы его так быстро скрутило. Так прямо на вас и рухнул!
     Я скатил Лена на траву и снова начал накладывать повязку. Опасаясь послеоперационного кровотечения, бинтовал я неторопливо и тщательно. Поверх бинта я в несколько слоев навертел пластырь с цинковой мазью.
     – Можете снять с нее намордник, мистер Бертуисл. Вот и все.
     Я уже начал мыть в ведре инструменты, когда Лен пошевелился и сел на траве почти столь же внезапно, как и лишился чувств. Лицо у него было белым как мел, но он посмотрел на меня с обычной дружеской усмешкой.
     – Вы вроде бы что-то говорили про «Кестрелс», мистер Хэрриот?
     – Нет, Лен, – поспешно ответил я. – Вам послышалось.
     Три дня спустя я приехал еще раз и снял повязку, заскорузлую от крови и гноя. Я снова присыпал культю йодоформом и наложил чистую вату.
     – Теперь она быстро пойдет на поправку, – сказал я.
     И действительно, Нелли уже выглядела много бодрее и даже наступала на больную ногу – правда, бережно и осторожно, словно ей не верилось, что источник ее мучений исчез.
     Когда она отошла, я мысленно постучал по дереву: такая операция может оказаться бесполезной, если процесс перекинется на другой палец. А уж тогда остается только вызвать живодера и кое-как подавить горькое разочарование.
     Но на этот раз все обошлось. Когда я снял вторую повязку, нога уже совсем зажила, и прошло больше месяца, прежде чем я вновь увидел Нелли.
     Я делал прививку одной из свиней мистера Бертуисла и спросил между прочим:
     – Да, а как Нелли?
     – Пойдемте, поглядите сами, – ответил фермер. – Она на лугу по ту сторону дороги.
     Мы пошли туда, где белая корова деловито щипала траву среди своих товарок. По-видимому, с тех пор как я ее видел, она занималась этим с большим усердием и успела вернуть себе былую упитанность.
     – Ну-ка пройдись, красавица! – Фермер легонько ткнул ее большим пальцем. Нелли сделала несколько шагов и, облюбовав особенно сочный участок, вновь принялась за траву. Она даже не прихрамывала.
     – Очень хорошо, – сказал я. – И удой большой?
     – Да, опять дает по пять галлонов! – Он извлек из кармана сильно помятую жестянку с надписью «Табак», отвинтил крышку и вытащил старинные часы. – Десять часов, молодой человек. – Лен уже вернулся домой выпить чаю и перекусить. Можно предложить и вам чашечку?
     Расправив плечи, я вошел следом за ним на кухню и тут же попал под обычный обстрел.
     – В субботу такое было, со смеху помрешь, – Лен захохотал. – Судил Уолтер Гиммет и назначил в ворота «Кестрелс» два пеналя. Так ребята что сделали?..
     – Уж как жалко старичка Брента! – Наклонив голову набок, миссис Бертуисл скорбно посмотрела на меня. – Мы его в субботу схоронили и…
     – А знаете, мистер Хэрриот, – вмешался ее супруг, – когда вы сказали, что Нелли будет опять давать по пять галлонов, я думал, вы мне голову морочите. Прямо не поверил…– …окунули сукина сына в лошадиную колоду. Будет знать, как назначать «Кестрелс» пенали…
– …сегодня ему бы девяносто лет сравнялось, бедненькому. В деревне все его любили, и на панихиде было полно народу. Священник сказал…
     – …что такое бывает. Я-то просто прикинул, может, она немного в тело войдет, – чтобы можно было ее на мясо отправить. Вот уж спасибо…
     В этот момент, судорожно стиснув чашку в пальцах, я случайно увидел свое отражение в надтреснутом зеркале над раковиной и ужаснулся. Мои глаза тупо смотрели куда-то в пространство, а лицо исказилось до неузнаваемости. Губы раздвинуты в идиотской улыбке (дань юмористической ситуации с Уолтером в конской колоде), в глазах печаль по случаю кончины мистера Брента и – готов поклясться – скромная гордость в связи с удачным исходом операции, которой подверглась Нелли. А поскольку я пытался одновременно смотреть в три разные стороны, то могу с полным правом утверждать, что я прилагал все усилия.
     Но, как я уже говорил, мне все-таки было трудно разрываться на три части, а потому вскоре я под каким-то благовидным предлогом попрощался с моими гостеприимными хозяевами. Когда я выходил, мужчины еще расправлялись с горячими домашними булочками и яблочным пирогом, а разговор бушевал по-прежнему. Я закрыл за собой дверь, и меня охватило блаженное ощущение покоя. Наслаждаясь им, я сел в машину и выехал со двора на узкий проселок. Оно не оставило меня и когда ярдов через сто я остановил машину и опустил окно, чтобы еще раз взглянуть на свою пациентку.
     Нелли наелась до отвала и, удобно улегшись, жевала жвачку. Для того, кто лечит скот, нет ничего успокоительнее этого медленного движения нижней челюсти из стороны в сторону. Оно знаменует здоровье и благополучие. Нелли поглядела на меня через каменную стенку. Кроткие глаза на белой морде удивительно гармонировали с разлитой вокруг мирной безмятежностью, а тишина казалась особенно сладкой после неумолчного гомона в кухне.
     Нелли не умела говорить, но эти блаженно жующие челюсти сказали мне все, что я хотел знать.
     51
     Как-то в базарный день, когда мы с Зигфридом отправились побродить по рыночной площади, на глаза нам попалась собачонка, крутившаяся возле ларьков.
     Если выпадал спокойный час, мы нередко отправлялись туда, болтали с фермерами, толпившимися у дверей «Гуртовщиков», иногда получали деньги по давним счетам или набирали вызовов на ближайшую неделю – в любом случае совершали приятную прогулку на свежем воздухе.
     Собачонку мы заметили потому, что около кондитерского ларька она встала на задние лапы и принялась служить.
     – Поглядите-ка на этого песика, – сказал Зигфрид. – Интересно, откуда он тут взялся.
     В этот момент хозяин ларька бросил собачонке половинку печенья. Она быстро сгрызла угощение, но когда он вышел из-за прилавка и протянул руку, чтобы ее погладить, увернулась и убежала.
     Правда, недалеко. Остановившись перед ларьком с яйцами, сыром, домашними лепешками и булочками, она снова села столбиком и заболтала передними лапами, выжидательно задрав голову.
     Я подтолкнул Зигфрида.
     – Глядите-ка! Она опять за свое!
     Мой патрон кивнул.
     – Забавная псина, правда? Какой она, по-вашему, породы?
     – Помесь. Эдакая миниатюрная каштановая овчарка с оттенком еще кого-то. Возможно, терьера.
     Вскоре песик уже впился зубами в булочку. Мы подошли к нему. Шагах в двух от него я присел на корточки и сказал ласково:
     – Ну-ка, малыш, дай на тебя посмотреть.
     Он повернул удивительно симпатичную мордочку и секунду-другую смотрел на меня карими дружелюбными глазами. Мохнатый хвост завилял, но, стоило мне сделать движение вперед, как песик вскочил, затрусил прочь и скрылся среди рыночной толпы. Я сделал равнодушный вид, потому что отношение Зигфрида к мелким животным оставалось для меня загадкой. Его любовью были лошади, и частенько он словно посмеивался над тем, как я хлопочу вокруг собак и кошек.
     В то время, собственно говоря, Зигфрид был принципиальным противником содержания животных в домашних условиях просто как друзей. Он произносил целые речи, утверждая, что это полнейшая глупость (хотя в его машине с ним повсюду разъезжали пять разношерстных собак). Ныне, тридцать пять лет спустя, он с такой же убежденностью отстаивает идею домашних любимцев, хотя в машине с ним ездит теперь только одна собака. Но в те дни предугадать, как он отнесется к бродячей собачонке, было трудно, а потому я не пошел за ней.
     Вскоре меня окликнул молодой полицейский.
     – Я все утро смотрел, как этот песик снует между ларьками, – сказал он. – Но меня он тоже к себе не подпустил.
     – Вообще-то это странно. Пес, по-видимому, ласковый, но явно пуглив. Интересно, чей он.
     – По-моему, бездомный. Я собак люблю, мистер Хэрриот, и всех здешних знаю наперечет. А его в первый раз вижу.
     Я кивнул.
     – Конечно, вы правы. И как знать, откуда он тут взялся? Возможно, с ним дурно обращались, и он убежал, или его оставил тут какой-нибудь автомобилист.
     – Верно, – сказал он. – Удивительные бывают люди! Просто в толк не возьму, как это можно бросить беспомощное животное на произвол судьбы. Я раза два пробовал его поймать, но ничего не вышло.
     Весь день эта встреча не выходила у меня из головы и даже ночью в постели меня преследовал образ симпатичного каштанового песика, который скитается в чужом ему мире и трогательно служит, прося помощи единственным известным ему способом.
     И то время я был еще холост, и вечером в пятницу на той же неделе мы с Зигфридом облачались в парадные костюмы, чтобы отправиться на охотничий бал в Ист-Хэрдсли, милях в десяти от Дарроуби.
     Процедура была не из легких, ибо тогда еще не миновали дни крахмальных манишек и воротничков, и из спальни Зигфрида до меня то и дело доносились взрывы цветистых выражении но адресу упрямых запонок.
     Мое положение было даже хуже, потому что я вырос из своего костюма, и, когда мне наконец удалось справиться с воротничком, предстояло еще втиснуться в смокинг, который беспощадно резал под мышками. Я только-только завершил парадный туалет и попытался осторожно вздохнуть, как затрещал телефон.
     Звонил молодой полицейский, с которым я разговаривал на рыночной площади.
     – Мастер Хэрриот, этот пес сейчас у нас. Ну тот, который выпрашивал подачки, помните?
     – Ах так? Значит, кому-то удалось его поймать?
     Он ответил не сразу.
     – Да не совсем. Патрульный нашел его на обочине в миле от города и привез сюда. Попал под машину.
     Я сказал об этом Зигфриду. Он посмотрел на часы.– Вот всегда так, верно, Джеймс? Именно в тот момент, когда мы соберемся куда-нибудь. – Он задумался. – Загляните туда и проверьте, что с ним, а я вас подожду. На бал нам лучше приехать вдвоем.
По дороге до полицейского участка я от всего сердца надеялся, что работа окажется несложной. Этот охотничий бал значил для моего патрона так много: там соберутся все окрестные любители лошадей, и, хотя он почти не танцевал, ему достаточно будет разговоров за рюмкой с родственными душами. Кроме того, он утверждал, что светское общение с владельцами пациентов полезно для практики.
     Конуры находились в глубине заднего двора. Мой знакомый полицейский проводил меня туда и отпер одну из дверей. Каштановый песик неподвижно лежал под единственной электрической лампочкой, но, когда я нагнулся и погладил густую шерсть, его хвост задвигался по соломенной подстилке.
     – Во всяком случае, у него хватило сил поздороваться, – сказал я.
     Полицейский кивнул:
     – Да, очень ласковый.
     Сперва я просто оглядел его, чтобы не причинять ему напрасной боли, пока не выясню, насколько он покалечен. Впрочем, и такого осмотра было для начала достаточно: многочисленные кровоточащие ссадины и царапины, задняя нога неестественно вывернута, как бывает только при переломе, губы в крови.
     Кровь могла сочиться из разбитых зубов, и я осторожно приподнял мордочку, чтобы осмотреть их. Он лежал на правом боку, и когда я повернул его голову, меня словно кто-то хлестнул по лицу.
     Правый глаз выскочил из орбиты и торчал над скулой, словно безобразный нарост – большой, влажно поблескивающий шар. Белая выпуклость склеры заслоняла ресницы.
     Мне показалось, что я просидел на корточках очень долго – настолько ошеломило меня это страшное зрелище. Секунда шла за секундой, а я смотрел на песика, и он смотрел на меня – доверчиво ласковым карим глазом слева, бессмысленно и злобно жутким глазом справа…
     Очнуться меня заставил голос полицейского:
     – До чего же его изуродовало!
     – Да… да… Конечно, на него наехала машина и, судя по всем этим ранам, некоторое время волокла по асфальту.
     – Ну так что же, мистер Хэрриот?
     Смысл его вопроса был понятен. Разумнее всего было бы положить конец страданиям этого бесприютного, никому не нужного существа. Страшно искалеченная ничья собака. Быстрая инъекция большой дозы снотворного – и все его беды кончатся, а я смогу поехать на бал.
     Однако вслух полицейский ничего подобного не сказал: возможно, как и я, он перехватил доверчивый взгляд уцелевшего кроткого глаза.
     Я быстро выпрямился:
     – Можно мне воспользоваться вашим телефоном?
     В трубке раздался нетерпеливый голос Зигфрида:
     – Джеймс, какого черта? Уже половина десятого! Либо ехать сейчас же, либо вообще можно не ехать! Бродячая собака с тяжелыми повреждениями. В чем, собственно, проблема?
     – Да, конечно, Зигфрид. И я очень сожалею, что задерживаю вас. Но я не могу прийти ни к какому выводу. Вот если бы вы приехали и сказали свое мнение.
     Молчание. Потом долгий вздох.
     – Ну хорошо, Джеймс. Через пять минут я буду там.
     Его появление в участке произвело небольшой фурор. Даже в рабочей одежде Зигфрид умудрялся выглядеть аристократом, а уж чисто выбритый, после ванны, в верблюжьем пиджаке, ослепительно белой рубашке и черном галстуке, он и вовсе мог сойти за герцога. Все, кто был в участке, почтительно уставились на него.
     – Вот сюда, сэр! – сказал мой молодой полицейский и повел его на задний двор.
     Зигфрид молча осматривал песика, не дотрагиваясь до него, как и я. Затем он бережно приподнял мордочку и увидел чудовищный глаз.
     – Боже мой! – почти прошептал он, но при звуке его голоса пушистый хвост заерзал по полу.
     Несколько секунд Зигфрид напряженно всматривался в изуродованную мордочку, а хвост все шуршал и шуршал соломой.
     Наконец мой патрон выпрямился и пробормотал:
     – Заберем его к себе.
     В операционной мы дали песику наркоз и, когда он уснул, смогли наконец осмотреть его как следует. Затем Зигфрид сунул стетоскоп в карман своего халата и оперся ладонями о стол.
     – Выпадение глаза, перелом бедра, многочисленные глубокие порезы, сломанные когти. Работы здесь хватит до полуночи, Джеймс.
     Я промолчал.
     Зигфрид развязал черный галстук, отстегнул запонку, сдернул крахмальный воротничок и повесил его на кронштейн хирургической лампы.
     – Фу-у-у! Так-то лучше, – пробормотал он и начал раскладывать шовный материал.
     Я поглядел на него через стол.
     – Но, охотничий бал?
     – А ну его в болото! – ответил Зигфрид. – Давайте работать.
     Работали мы долго. Я повесил свой воротничок рядом с зигфридовским, и мы занялись глазом. Я знаю, нами обоими владело одно чувство: сначала разделаться с этим ужасом, а уж потом перейти к остальному.
     Я смазал глазное яблоко, оттянул веки, и Зигфрид аккуратно ввел его назад в глазницу. Когда страшный шар исчез и на виду осталась только радужная оболочка, я испустил вздох облегчения.Зигфрид удовлетворенно усмехнулся.
– Ну вот, опять глаз как глаз, – сказал он, схватил офтальмоскоп и заглянул в зрачок. – И обошлось без серьезных повреждений, так что есть шанс, что все будет в порядке. Но мы все-таки на несколько дней зашьем веки – во избежание всяких случайностей.
     Сломанные концы большой берцовой кости разошлись, и нам пришлось долго повозиться, прежде чем мы сумели совместить их и наложить гипс. Теперь предстояло зашить бесчисленные раны и порезы.
     Эту работу мы поделили, и теперь тишину в операционной нарушало только позвякивание ножниц, когда кто-нибудь из нас обстригал каштановую шерсть вокруг очередного повреждения. Я, как и Зигфрид, знал, что работаем мы наверняка бесплатно, но тягостной была совсем другая мысль: а вдруг после таких усилий нам все-таки придется его усыпить? Он по-прежнему находился в ведении полиции, и, если в течение десяти дней его никто не востребует, он будет подлежать уничтожению как бродячее животное. Но если его бывшим хозяевам он небезразличен, то почему они уже не наводили справки, в полиции?..
     Когда мы все закончили и вымыли инструменты, время перевалило далека за полночь. Зигфрид бросил последнюю иглу на поднос и поглядел на спящего песика.
     – По-моему, снотворное перестает действовать. Давайте-ка уложим его у огня и выпьем, пока он будет просыпаться.
     Мы унесли песика на одеяле в гостиную, а там уложили на коврике перед камином, в котором ярко пылал уголь. Мой патрон протянул длинную руку к стеклянному шкафчику над каминной полкой, достал бутылку и две рюмки. Без воротничков и пиджаков – лишь одни крахмальные манишки и брюки от вечернего костюма напоминали о бале, на котором нам так и не довелось побывать, – мы удобно расположились в креслах по сторонам камина, а между нами мирно посапывал наш пациент.
     Теперь он выглядел куда приятнее. Правда, веки одного глаза стягивал защитный шов, а задняя нога в гипсе торчала неестественно прямо, но вид у него был чистенький, прямо-таки ухоженный. Казалось, его ждет заботливый хозяин… Но только казалось.
     Шел второй час ночи и содержимое бутылки заметно поубавилось, когда каштановая голова приподнялась.
     Зигфрид наклонился, потрогал ухо, и тут же хвост захлопал по коврику, а розовый язык нежно лизнул его пальцы.
     – Симпатичная псина, – пробормотал Зигфрид, но тон его был странным. Я понял, что и его тревожит дальнейшая судьба бездомной собачки.
     Два дня спустя я снял швы, стягивавшие веко, и, к большой своей радости, увидел совершенно здоровый глаз. Молодой полицейский был доволен не меньше меня.
     – Нет, вы только посмотрите! – воскликнул он. – Словно ничего и не было.
     – Да. Все зажило превосходно. Ни отека, ни воспаления. – Я нерешительно помолчал. – О нем так никто и не справлялся?
     Он покачал головой.
     – Пока нет. Но остается еще восемь дней, а ему у нас тут неплохо.
     Я несколько раз заглядывал в участок, и песик встречал меня с неуемным восторгом. Прежняя боязливость исчезла бесследно: опираясь на загипсованную заднюю ногу, он передними обхватывал мое колено и бешено вилял хвостом.
     А меня все больше одолевали зловещие предчувствия, и на десятый день я лишь с трудом заставил себя пойти в участок. Ничего нового не произошло, и у меня не было иного выхода, кроме как… Усыпляя одряхлевших или безнадежно больных собак, утешаешься мыслью, что конец все равно близок и ты лишь избавляешь их от ненужных страданий. Но убить молодую здоровую собаку – мысль об этом внушала мне отвращение. Однако я был обязан исполнить свой долг.
     В дверях меня встретил молодой полицейский.
     – Опять ничего? – спросил я, и он покачал головой.
     Я прошел мимо него в сарай, и песик, по обыкновению, обхватил мое колено, радостно глядя мне в глаза и приоткрыв пасть, словно от смеха.
     Я поспешно отвернулся. Либо сейчас, либо у меня не хватит духа…
     – Мистер Хэрриот! – Полицейский потрогал меня за локоть. – Я, пожалуй, возьму его себе.
     – Вы? – Я уставился на него с изумлением.
     – Ну да. Вообще-то у нас тут часто сидят бродячие собаки, и как их не жалко, но ведь всех себе не возьмешь!
     – Конечно, – ответил я. – У меня тоже бывает такое чувство.
     Он кивнул.
     – Только этот почему-то словно особенный и попал к нам в самое подходящее время. У меня две дочки, и они меня просто замучили: подари им собачку, и все тут. А он вроде бы совсем такой, как требуется.
     У меня вдруг стало удивительно тепло на душе.
     – Совершенно с вами согласен. Он на редкость ласковый. Как раз то, что нужно для детей.
     – Отлично. Так и решим. Я ведь только хотел спросить ваше мнение. – Он весело улыбнулся.
     Я смотрел на него так, словно видел впервые.
     – Простите, а как вас зовут? – спросил я.
     – Фелпс. П. Ч. Фелпс.
     Он показался мне настоящим красавцем – смешливые голубые глаза, свежее румяное лицо и ощущение надежности, пронизывавшее весь его облик. Я с трудом подавил желание горячо потрясти ему руку и дружески хлопнуть по спине. Но мне удалось сохранить профессиональное достоинство.
     – Ну что же, лучше и не придумаешь. – Я нагнулся и погладил песика. – Не забудьте привести его к нам через десять дней, чтобы снять швы, а гипс уберем через месяц.
     Швы снимал Зигфрид, а я увидел нашего пациента только четыре недели спустя.
     П. Ч. Фелпс привел не только песика, но и двух своих дочек – одной было шесть лет, а другой четыре года.
     – Вроде бы уже пора снимать гипс, верно? – сказал он.
     Я кивнул. И он, поглядев на дочек, скомандовал:– Ну-ка, девочки, поднимите его на стол.
Они старательно ухватили нового товарища своих игр и взгромоздили его на стол, а он отчаянно вилял хвостом и ухмылялся во всю пасть.
     – По-видимому, все вышло неплохо, – заметил я.
     Фелпс улыбнулся.
     – Слабо сказано. Их с ним водой не разольешь. Даже выразить не могу, сколько нам от него радости. Просто еще один член семьи.
     Я достал маленькую пилу и начал кромсать гипс.
     – Думаю, это взаимно. Собаки любят чувствовать себя под надежным кровом.
     – Ну, надежнее ему не найти! – Фелпс погладил каштановую шерсть и, усмехнувшись, сказал песику: – Будешь знать, как клянчить у ларьков на рынке. Вот полицейский тебя и забрал!
     52
     Пожалуй, хуже всего были вызовы на рассвете зимой. Сколько раз, протирая слипающиеся глаза, входил я в коровники к телящейся корове, когда стрелки еще не добрались до шести, но на ферме мистера Блэкберна кое-что противоречило обычной рутине. И даже не кое-что, а очень многое.
     Во-первых, обычно меня встречал встревоженный фермер и спешил сообщить, как идет теленок и когда начались схватки, но на этот раз я почувствовал себя незваным гостем. Во-вторых, я привык к коровникам с булыжным полом, где дрожащий свет керосинового фонаря падал на деревянные перегородки и на спины нескольких коров, но сейчас передо мной тянулся залитый ярким электрическим светом бетонный проход, а по сторонам его – два словно бесконечных ряда коровьих задов, разделенных перегородками из металлических труб. В-третьих, вместо обычной утренней тишины здесь гремели подойники, ритмично пульсировали доильные аппараты и вопили громкоговорители. Везде суетились люди в белоснежных халатах и колпаках, и никто не обращал на меня ни малейшего внимания.
     Большая молочная ферма, какие тогда только-только появлялись в здешних краях. Вместо одинокой фигуры на трехногом табурете, вжимающейся щекой в коровий бок и извлекающей журчащие струйки молока, тут кружил безликий хоровод.
     Я стоял на пороге, а во дворе позади меня из черноты вверху сыпал какой-то особенно холодный снег. Чтобы приехать сюда, я покинул теплый уют супружеской постели, и мне казалось, что со мной могли хотя бы поздороваться. Тут я заметил, что мимо с подойником в руке рысцой пробегает хозяин.
     – Э-эй, мистер Блэкберн! – крикнул я. – Вы мне звонили… У вас корова телится?
     Он остановился и посмотрел на меня непонимающими глазами.
     – А?.. Ну да… Она вон там…
     Он показал на светло-рыжую корову дальше по проходу. Узнать ее было легко – только она одна лежала на полу.
     – Давно началось? – спросил я, переводя взгляд на мистера Блэкберна, но он уже убежал. Я кинулся за ним, нагнал его в молочной и повторил свой вопрос.
     – Ей бы вчера надо было опростаться. Вроде что-то не так. – Он начал сливать молоко из подойника через охладитель в большой бидон.
     – Вы ее прощупывали?
     – Да нет, времени не было. – Он затравленно посмотрел на меня. – Мы с утренней дойкой припоздали, а молочник ждать не станет.
     Я прекрасно его понимал. Шоферы больших молочных компаний, забиравшие бидоны, были свирепым народом. Дома у себя они могли быть любящими мужьями и заботливыми отцами, но впадали в бешенство, если фермеры заставляли их ждать хотя бы минуту. Винить я их не могу: они объезжали множество разбросанных ферм, и мне не раз случалось видеть, в какое они приходили состояние, сталкиваясь с нерасторопностью, – на них страшно было смотреть.
     – Ну хорошо, – сказал я. – Могу я попросить мыло, горячей воды и полотенце?
     Мистер Блэкберн мотнул головой в сторону дальнего угла.
     – Вы уж сами себя обслужите. Там все есть. А мне некогда. – И он удалился той же деловитой рысцой. Перед молочником он трепетал явно куда больше, чем передо мной.
     Я налил ведро воды, нашел кусок мыла и перекинул через плечо полотенце. Вернувшись в коровник к своей пациентке, я тщетно поискал взглядом дощечку с ее кличкой. В те дни такие дощечки красовались над стойлами почти во всех коровниках, но тут не было никаких Ромашек, Джеанни или Незабудок. Одни номера.
     Перед тем как снять пиджак, я заглянул ей в ухо: вытатуированные цифры четко выделялись на кремово-белой поверхности. Она оказалась номером восемьдесят седьмым.
     Я снял рубашку, и тут выяснилось, что в современных коровниках, вроде этого, из стен не торчат гвозди, на которые так удобно вешать одежду. Мне пришлось свернуть пиджак и рубашку и отнести их в молочную. Там я отыскал пустой мешок и при помощи шпагата приладил его к поясу, точно фартук.
     По-прежнему никем не замечаемый, я вернулся, намылил руку по плечо и ввел ее в корову. Мои пальцы коснулись теленка, только когда я забрался очень глубоко. Это было странно: ведь ему следовало появиться на свет еще вчера. Нащупал я верхнюю часть головы – мордочка не была обращена вперед, как при нормальном положении плода, а повернута к груди, и ноги тоже загибались под туловище.
     И я заметил еще кое-что: обследование не вызвало ответных потуг и корова даже не попыталась подняться с пола. С номером восемьдесят семь что-то было очень неладно.
     Лежа во всю длину на цементе, я приподнял голову, скользнул взглядом по светло-рыжей спине с вкраплениями белых волосков, осмотрел шею и понял, что нашел причину. Это характерное искривление! Номер восемьдесят семь, опустив голову на грудь, вяло смотрела в стену перед собой, но своеобразный изгиб шеи все мне объяснил.
     Я встал, вымыл и вытер руки, а затем отправился на поиски мистера Блэкберна. Нагнувшись к вымени жирной бурой коровы, он снимал стаканы с сосков.
     – У нее родильный парез, – сказал я.
     – А-а! – ответил он, схватил ведро, проскользнул мимо меня и направился к молочной.
     Я пошел рядом с ним.
     – Поэтому она не тужится. Матка у нее не сокращается. Она не отелится, если не ввести ей кальция.
     – Вот и хорошо! – Он так и не посмотрел на меня. – Вы его введете?
     – Конечно, – сказал я вслед его удаляющейся спине.
     Снаружи во мраке все еще кружили вихри снега, и я подумал, не одеться ли мне. Чтобы тут же снова раздеваться? А, ладно! Пока я возился, отыскивая в багажнике бутылки с кальцием и диафрагменный насос, на мою голую спину садились и садились крупные хлопья.
     Вернувшись в коровник, я поглядел вокруг в поисках помощника, но все по-прежнему лихорадочно занимались своим делом. Значит, придется одному опрокидывать корову на бок и вводить ей кальций в вену. Тут уж все зависит от того, насколько глубока ее кома.По-видимому, очень глубока! Когда я уперся ногами в нижнюю трубу металлической перегородки и нажал обеими ладонями на плечо моей пациентки, она сразу завалилась на бок. Чтобы удержать ее в этом положении, я лег на нее, ввел иглу и начал накачивать кальций.
Беда была только в том, что мои ноги просунулись в станок справа прямо под стоящую в нем корову, которая оказалась довольно нервной и без всякого удовольствия отнеслась к тому, что между ее задними ногами вдруг появились резиновые сапоги. Свое неодобрение она выразила тем, что несколько раз наступила мне на лодыжки и ловко пнула меня в бедро, но я не осмеливался пошевельнуться, потому что кальций прекрасно шел в вену.
     Когда бутылка, опустела, я, подпирая мою пациентку коленями, снова перевернул ее на грудь и ввел ей подкожно еще бутылку магнезии кальция и фосфора. К тому времени, когда я кончил и промассировал желвак, номер восемьдесят семь выглядела уже значительно лучше.
     Я протер и убрал иглу и насос, а потом вновь намылил руки – все это не торопясь, потому что каждая лишняя минута приносила моей пациентке новые силы.
     Стремительное действие кальция неизменно доставляло мне незатейливую радость: когда я вновь ввел руку, разница с предыдущим исследованием была поразительной. Матка, недавно еще такая вялая, сжала мою кисть, по телу коровы прошла волна мощных потуг, она повернула голову, поглядела на меня и издала негромкое мычание – не от боли, а словно говоря: «Ну, теперь я постараюсь!»
     – Вот и хорошо, милуша, – ответил я. – Я побуду с тобой, пока все не кончится.
     При других обстоятельствах меня смутила бы мысль, что кто-нибудь услышит, как я разговариваю с коровой, но здесь лязг ведер и вопли радио надежно заглушали нашу беседу.
     Предстояло еще вернуть плод в правильное положение, а это требовало времени, но у меня было странное ощущение душевной близости с этой коровой, потому что и она, и я словно бы никого вокруг не интересовали. Лежа ничком на каменном полу, который с каждой секундой становился все жестче, я чувствовал себя удивительно одиноким и заброшенным, хотя дояры то и дело спотыкались о мое распростертое тело. Нам с номером восемьдесят седьмым приходилось рассчитывать только на себя.
     И еще мне не хватало сознания собственной важности. Самые тяжелые усилия при долгом и сложном отеле искупаются мыслью, что ты участник маленькой, но захватывающей драмы: встревоженный фермер, усердствующие работники, опасность потерять теленка или корову – и ветеринар, бесспорно, в главной роли. Пусть даже в роли злодея, но тем не менее главной. А тут я чуть ли не статист, обозначенный в списке действующих лиц под рубрикой «и другие». Таков, значит, облик грядущего.
     И тем не менее… и тем не менее… корова-то телится, Я приподнял нижнюю челюсть теленка и при следующей потуге вывел мордочку за край тазового отверстия. Потом нащупал ножки и, когда новое усилие коровы придвинуло малыша ко мне, выпрямил их. Теперь путь ему был облегчен.
     Я не стал ускорять события, а просто лежал, предоставляя корове заниматься своим делом. Но тут к ее норовистой соседке справа подошел дояр и уже собрался надеть ей на соски стаканы доильного аппарата, как она повернулась к нему боком, задрала хвост и обдала мою спину потоком жидкого навоза.
     Дояр повернул ее обратно, надел стаканы, схватил шланг для мытья коровника, и секунду спустя мне в плечи ударила ледяная струя, прошлась по торсу до брюк, а затем мой благодетель вытер мне спину запасным полотенцем для обсушивания вымени.
     – Большое спасибо, – еле выговорил я. Но благодарность моя была искренней: наконец кто-то все-таки обратил на меня внимание!
     Через полчаса показались ножки, а за ними влажный нос, который успокоительно подергивался. Но копыта были крупные. Значит, это бычок, и его окончательное появление на свет может потребовать дополнительных трудов.
     Я приподнялся, сел и взял раздвоенные копытца в руки, потом уперся ногами в сточный желоб, откинулся и попросил номер восемьдесят семь:
     – Ну давай, старушка. Поднатужься как следует, и дело с концом.
     Словно в ответ, она напрягла живот, я потянул, и теленок двинулся вперед. Я увидел широкий лоб и пару недоумевающих глаз. Казалось, вот-вот покажутся уши, но тут корова расслабилась, голова теленка дернулась назад и скрылась.
     – Ну-ка еще, милуша! – сказал я умоляюще, и она как будто решила больше не тянуть, а разом покончить все дело.
     Она поднатужилась, голова и плечи словно выстрелили наружу, и я дернул, отогнав обычную паническую мысль, что круп может застрять в тазовом отверстии. Но все обошлось, и теленок мирно соскользнул мне на колени.
     Отдуваясь, я поднялся с пола и раздвинул его задние ноги. Действительно, бычок, и прекрасный. Вырвав клок сена из кормушки, я обтер теленка, и через две-три минуты он уже стоял, отфыркиваясь, сопя и с интересом поглядывая вокруг.
     Интересно было не только ему: его мать, натягивая цепь, изогнула шею, несколько секунд как завороженная смотрела на маленькое создание, вдруг появившееся в ее стойле, а потом оглушительно замычала. Вновь ухватив теленка за ноги, я подтащил его к материнской морде, и корова после краткого осмотра принялась вылизывать его с головы до хвоста. Я зачарованно глядел на них, а она вдруг поднялась на ноги, чтобы продолжать вылизывание с большими удобствами.
     Я тихонько улыбнулся. Ну вот! Она совершенно оправилась от пареза и обзавелась отличным теленком. Номеру восемьдесят семь не на что было жаловаться.
     Рядом со мной остановился мистер Блэкберн, и я внезапно осознал, что суета в коровнике улеглась. Дойка кончилась.
     Фермер снял белый колпак и утер лоб.
     – Можно сказать, была спешка! Нынче кое-кто приболел, и я уж думал, что мы до молочника не управимся. А он, черт такой, минуты ждать не будет. Сколько раз я его на тракторе с бидонами догонял – не счесть!
     При этих словах с кормушки, закудахтав, слетела курица. Мистер Блэкберн протянул руку, извлек из сена только что снесенное яйцо, оглядел его и повернулся ко мне:
     – Вы небось не завтракали?
     – Где уж тут!
     – Ну так пусть ваша хозяйка вам яичницу сжарит. – Он вложил яйцо мне в руку.
     – Большое спасибо, мистер Блэкберн. Будет очень вкусно.
     Он кивнул, но продолжал стоять, глядя на корову с теленком. Молочная ферма забирает у человека все силы; такая предрассветная суматоха была для него привычным делом. Но я понял, что мои усилия он оценил по достоинству, потому что он вдруг снова повернулся ко мне, улыбаясь во все свое выдубленное лицо, и без всякого предупреждения дружески ткнул меня в грудь.
     – Спасибо, Джим, старина! – сказал он и ушел.
     Я оделся, влез в машину, не дыша, пристроил еще теплое яичко у лобового стекла и опустился на сиденье с крайней осторожностью: во время душа пинты две грязной воды угодили мне в брюки, так что ощущение было не из приятных.
     Когда я тронулся, небо уже серело, возвещая приход нового дня, и по сторонам начинали вырисовываться громады холмов – укрытые ровной белой пеленой и невыразимо холодные.
     Я взглянул на яйцо, подрагивающее у лобового стекла, и улыбнулся про себя. Я все еще видел перед собой лицо мистера Блэкберна, вдруг просиявшее улыбкой, ощущал толчок в грудь и испытывал какое-то глубокое успокоение.
     Пусть системы ведения сельского хозяйства меняются, но ведь коровы, телята и йоркширские фермеры остаются прежними!

     53
     Я словно опять слышу, как Джордж Уилкс, аукционщик, вдруг объявил однажды вечером в «Гуртовщиках»:
     – Такого отличного бар-терьера я еще не видывал!
     И, нагнувшись, он потрепал косматую голову Тео, торчавшую из-под соседнего табурета.Я подумал, что определение «бар-терьер» очень подходит Тео. Это был небольшой песик, в основном белый, если не считать нелепых черных полосок по бокам, а его морда тонула в пушистой шерсти, которая делала его очень симпатичным и даже еще более загадочным.
Поль Котрелл поглядел на него со своего высокого табурета.
     – Что он про тебя говорит, старина? – произнес он утомленно, и при звуке любимого голоса песик, виляя хвостом, выскочил из своего убежища.
     Тео значительную часть своей жизни проводил между четырьмя металлическими ножками табурета, облюбованного его хозяином. Конечно, я и сам заходил сюда с Сэмом, моим псом, и он пристраивался у меня под табуретом. Но это случалось редко, от силы два раза в неделю, а Поль Котрелл каждый вечер с восьми часов сидел в «Гуртовщиках» перед пинтовой кружкой у дальнего конца стойки, неизменно сжимая в зубах маленькую изогнутую трубку.
     Для человека умного, образованного и далеко еще не старого – он был холостяком лет под сорок – подобное прозябание казалось непростительно бесплодным.
     Когда я подошел к стойке, он обернулся ко мне:
     – Здравствуйте, Джим. Разрешите угостить вас?
     – Буду очень благодарен, Поль, – ответил я. – Кружечку.
     – Ну и чудесно! – Он взглянул на буфетчицу и произнес с непринужденной учтивостью: – Мойра, можно вас побеспокоить?
     Мы попивали пиво и разговаривали. Сначала о музыкальном фестивале в Бротоне, а потом о музыке вообще. И в этой области, как во всех других, которых мы касались, Поль, казалось, был очень осведомлен.
     – Значит, Бах вас не слишком увлекает? – лениво спросил он.
     – По правде говоря, не очень. Некоторые вещи – безусловно, но в целом я предпочитаю более эмоциональную музыку. Элгар, Бетховен, Моцарт. Ну и Чайковский, хотя вы, снобы, наверное, поглядываете на него сверху вниз.
     Он пожал плечами, пыхнул трубочкой и, приподняв бровь, с улыбкой посмотрел на меня. Я поймал себя на мысли, что ему очень не хватает монокля. Но он не стал петь хвалы Баху, хотя, по-видимому, предпочитал его всем другим композиторам. Он вообще никогда ничем не восторгался и выслушивал мои излияния по доводу скрипичного концерта Элгара с той же легкой улыбкой.
     Поль Котрелл родился в южной Англии, но местные старожилы давно простили ему этот грех, потому что он был приятен, остроумен и, сидя в своем излюбленном уголке в «Гуртовщиках», радушно угощал всех знакомых. Меня особенно привлекало его чисто английское обаяние, легкое и небрежное. Он всегда был спокоен, безупречно вежлив и застегнут на все пуговицы.
     – Раз уж вы здесь, Джим, – сказал он, – так нельзя ли попросить вас взглянуть на лапу Тео?
     – С удовольствием. (Такова уж профессия ветеринара: всем кажется, что в часы отдыха для него нет ничего приятнее, чем предлагать советы или выслушивать описание симптомов.) Давайте его сюда.
     – Тео! – Поль похлопал себя по коленям, и песик, радостно блеснув глазами, мгновенно вспрыгнул на них. Как всегда, я подумал, что Тео следовало бы сниматься в кино: эта мохнатая смеющаяся мордочка завоевала бы все сердца. Такие собаки – неотразимая приманка для кинозрителей в любом уголке мира.
     – Ну-ка, Тео, – сказал я, забирая его на руки. – Так что с тобой?
     Поль указал мундштуком трубки на правую переднюю лапу:
     – Вот эта. Он последние дни что-то прихрамывает.
     – Ах так! – Я перевернул Тео на спину и засмеялся. – Сломанный коготь, только и всего. Наверное, неудачно наступил на камень. Минуточку! – Я сунул руку в карман за ножницами, без которых не выходил из дома, щелкнул ими – и операция была закончена.
     – Только и всего? – спросил Поль.
     – Да.
     Насмешливо вздернув бровь, он поглядел на Тео.
     – Из-за такой безделицы ты поднял столько шума? Иди-ка на место! – И он щелкнул пальцами.
     Песик послушно спрыгнул на ковер и скрылся в своем убежище под табуретом. И в эту секунду я вдруг понял суть обаяния Поля – обаяния, которое так часто внушало мне восхищение и зависть: он ничего не принимал слишком близко к сердцу! Своего пса он, конечно, любил – повсюду брал его с собой, регулярно гулял с ним по берегу реки, – но в нем не чувствовалось той озабоченности, той почти отчаянной тревоги, какую я часто замечал у хозяев собак, даже если речь шла о самом пустячном заболевании. Вот у них сердце болело – как и у меня самого, когда дело касалось моих собственных четвероногих друзей.
     И разумеется, Поль был совершенно прав. Зачем осложнять себе жизнь? Отдавая сердце, становишься таким беззащитным! А Поль шел своим путем, спокойный и неуязвимый. Обаятельная небрежность, непринужденная вежливость, невозмутимость – все это опиралось на самый простой факт: его ничто не задевало по-настоящему!
     Но и постигнув его характер, я продолжал ему завидовать: слишком уж часто становился я жертвой своей эмоциональности. Как, наверное, приятно быть таким, как Поль! И чем больше я думал, тем яснее видел, насколько хорошо все согласуется одно с другим. Он не женился, потому что был не способен глубоко полюбить. И даже Бах с его математической музыкой прекрасно укладывался в эту схему.
     – По-моему, столь сложная операция стоит еще одной кружки, Джим! – Он изогнул губы в своей обычной улыбке. – Если, конечно, вы не потребуете более высокого гонорара.
     Я засмеялся. Нет, он мне все равно нравился. Всякий человек скроен по-своему и поступает в согласии со своей природой, но, взяв вторую кружку, я снова подумал о том, насколько свободна от забот его жизнь. Он занимал хорошую должность в каком-то правительственном учреждении в Бротоне, не знал домашних тягот и каждый вечер сидел, потягивая пиво, на одном и том же табурете, под которым лежала его собака. Легкое, ничем не омраченное существование.
     Он давно уже стал неотъемлемой принадлежностью Дарроуби, частью всего, что мне так нравилось, и, поскольку я не люблю перемен, на душе становилось тепло при мысли, что когда бы я ни завернул к «Гуртовщикам», в углу обязательно будет сидеть Поль Котрелл, а из-за его ног – выглядывать косматая мордочка Тео.
     Именно это подумал я как-то вечером, когда зашел туда перед самым закрытием.
     – У него могут быть глисты? – Вопрос был задан типично небрежным тоном.
     – Не знаю, Поль. А почему вы спрашиваете?
     Он попыхтел трубкой.
     – Просто мне последнее время кажется, что он немножко похудел. Сюда, Тео!
     Песик, вскочивший на колени к хозяину, выглядел таким же бодрым, как всегда, и, когда я приподнял его, быстро лизнул мне руку. Но, действительно, ребра у него чувствовались.
     – М-да, – сказал я. – Возможно, он чуточку похудел. Но глистов вы не видели?
     – Собственно говоря, нет.
     – Даже отдельных беловатых сегментов вокруг заднего прохода?– Нет, Джим. – Он покачал головой и улыбнулся. – Правда, я особенно не вглядывался, старина.
– Ну хорошо. На всякий случай дадим ему глистогонное. Завтра вечером я захвачу с собой таблетки. Вы будете тут?..
     Бровь чуть-чуть поднялась.
     – Думаю, это более чем вероятно.
     Таблетки для Тео я принес, но затем несколько недель у меня не было свободной минуты, чтобы посидеть в «Гуртовщиках». Когда же я наконец туда добрался, то оказалось, что именно в эту субботу там устроил танцы местный спортивный клуб. Из зала доносилась музыка, маленький бар был битком набит, а любителей домино оттеснили в дальний угол смокинги и бальные платья.
     Оглушенный шумом и духотой, я пробрался к стойке. Все вокруг было неузнаваемо, и только Поль Котрелл, как всегда, сидел на своем табурете у дальнего ее конца.
     Я протиснулся к нему и увидел на нем его обычный твидовый пиджак.
     – Вы не танцуете, Поль?
     Он прищурил глаза, медленно покачал головой и улыбнулся мне над своей изогнутой трубочкой.
     – Это занятие не для меня, старина, – сказал он. – Слишком уж смахивает на работу.
     Я взглянул вниз и убедился, что еще кое-что осталось прежним: Тео сжался под табуретом, стараясь держать нос вне досягаемости ботинок и туфель. Я заказал две кружки пива, и мы попытались разговаривать, но перекричать нестройный гул голосов оказалось нелегким делом. Между нами к стойке то и дело просовывались чьи-то руки, раскрасневшиеся лица наклонялись к нам, громко здороваясь. И почти все время мы просто посматривали по сторонам.
     Вдруг Поль придвинулся поближе и сказал мне на ухо:
     – Я все это время давал Тео ваши таблетки, но он по-прежнему худеет.
     – Неужели? – рявкнул я в ответ. – Это странно!
     – Да… Вы бы его не посмотрели?
     Я кивнул, он щелкнул пальцами, и песик тут же взлетел к нему на колени. Я забрал его к себе и сразу же почувствовал, что он стал много легче.
     – Вы правы, – крикнул я. – Он продолжает худеть.
     Придерживая песика на левом колене, я оттянул ему веко, увидел, что конъюнктива очень бледна, и снова крикнул:
     – Заметная анемия.
     Я начал ощупывать мохнатую мордочку и, дойдя до угла челюсти, обнаружил, что заглоточные лимфатические узлы очень увеличены. Непонятно… Какая-то болезнь ротовой полости или глотки? Я растерянно поглядел вокруг, злясь на то, что Поль с таким упорством советуется со мной о своей собачке в «Гуртовщиках». Не могу же я уложить ее на стойке посреди кружек и стаканов!
     Я попробовал ухватить Тео покрепче, чтобы заглянуть ему в горло, моя ладонь скользнула под переднюю лапу, и у меня защемило сердце: подмышечный узел тоже был сильно увеличен. Я торопливо провел пальцами под задней ногой… Паховый узел выпирал из-под кожи, как голубиное яйцо. И подвздошный… Я продолжал лихорадочно ощупывать. Все поверхностные лимфатические узлы были в несколько раз больше нормальной величины.
     Болезнь Ходжкина… На несколько секунд я перестал слышать крики, смех, музыку. Потом взглянул на Поля, который спокойно смотрел на меня, попыхивая трубочкой. Как сказать ему в такой обстановке? Он спросит меня, что это за болезнь, и мне придется ответить, что это рак лимфатической системы и его песик обречен.
     Стараясь собраться с мыслями, я поглаживал мохнатую голову и смешную бородатую мордочку, повернутую ко мне. Сзади наваливались люди, тянулись руки, пронося мимо меня кружки с пивом, рюмки с виски и джином, какой-то толстяк обнял меня за шею…
     – Поль! – сказал я, наклоняясь к нему.
     – Да, Джим?
     – Может быть… Может быть, вы зайдете ко мне с Тео завтра утром? В воскресенье мы начинаем прием в десять.
     Его брови дернулись, потом он кивнул:
     – Отлично, старина.
     Я не стал допивать свое пиво. Проталкиваясь к двери, я оглянулся и увидел, как мохнатый хвост исчезает под табуретом.
     Проснулся я, как иногда со мной случалось, на рассвете – начинаешь ворочаться часов в шесть, а потом лежишь, глядя в потолок.
     В конце концов я встал и принес Хелен чашку чая в постель, но время тянулось все так же мучительно медленно, пока не настала минута, которой я так страшился, – я посмотрел на Поля над головой Тео, стоявшего между нами на операционном столе.
     И сказал ему. Прямо, без обиняков. Ничего другого мне не оставалось.
     Выражение его лица не изменилось, но он вынул трубку изо рта и внимательно посмотрел на меня, потом на песика и опять на меня.
     – Ах так… – сказал он наконец.
     Я ничего не ответил, и он медленно провел рукой по спине Тео.
     – Вы абсолютно уверены, Джим?
     – Да. Мне очень грустно…
     – И лечения никакого нет?
     – Существуют различные способы облегчения, Поль, но я ни разу не видел, чтобы от них был хоть какой-то толк. Конец тот же.
     – А!.. – Он кивнул. – Но Тео выглядит совсем неплохо. Что будет, если мы оставим все как есть?– Ну, – ответил я, помолчав, – по мере увеличения внутренних лимфатических узлов будет происходить всякое. В брюшной полости разовьется асцит[18 - Водянка]. Видите, живот у него уже немного вздут.
– Да… теперь вижу. А еще что?
     – От увеличения заглоточных узлов он начнет задыхаться.
     – Это я уже заметил: пройдет совсем немного и начинает тяжело дышать.
     – А тем временем он будет все больше худеть и слабеть.
     Поль несколько секунд смотрел в пол, потом поднял глаза на меня.
     – Короче говоря, он будет мучиться до конца жизни. – Он сглотнул, – И как долго это протянется?
     – Несколько недель. Точно предсказать нельзя. Может быть, месяца три.
     – Что же, Джим, – он провел рукой по волосам. – Этого я допустить не могу. Я ведь за него в ответе. Лучше усыпить его теперь, пока еще он не страдает по-настоящему. Вы согласны?
     – Да, Поль. Это самое гуманное.
     – А вы не могли бы сделать это сейчас же? Как только я уйду?
     – Хорошо. И обещаю вам, что он ничего не почувствует.
     Его лицо застыло. Он сунул трубку в рот, но она уже погасла, и он убрал ее в карман. Потом наклонился и погладил Тео но голове. Мохнатая мордочка со смешной бородкой обернулась к нему, и несколько секунд человек и собака смотрели друг на друга.
     – Прощай, старина, – пробормотал Поль и быстро вышел.
     Я сдержал свое обещание.
     – Хорошая собака, умница Тео, – шептал я и гладил, гладил мордочку и уши, пока песик погружался в последний сон. Как все ветеринары, я терпеть не мог этой процедуры, хотя она и безболезненна, и находил утешение только в том, что сознание угасало навсегда под звуки ласкового голоса и прикосновения дружеской руки.
     Да, конечно, я сентиментален. Не то что Поль. Его поведение было здравым и разумным. И он сумел выбрать верный выход, потому что не поддавался эмоциям.
     Позже, за воскресным обедом, который доставил мне куда меньше удовольствия, чем обычно, я рассказал Хелен про Тео.
     Я не мог промолчать, потому что на нашей газовой горелке (других средств для приготовления пищи у нас не было) она сотворила восхитительное жаркое, а я не отдавал должного ее искусству.
     Она сидела на скамеечке, и я поглядел на нее сверху вниз – сегодня была моя очередь сидеть на высоком табурете.
     – А знаешь, Хелен, – сказал я, – для меня это было отличным уроком. То, как поступил Поль. На его месте я бы тянул и мямлил, стараясь увернуться от неизбежного.
     – Не только ты, а еще и очень многие, – сказала она, подумав.
     – Да. А вот он не стал! – Положив нож и вилку, я уставился на стену. – Поль поступил как зрелый, сильный человек. Наверное, он принадлежит к тем людям, с которыми мы чаще встречаемся и книгах, – спокойный, уравновешенный, никогда не теряющийся.
     – Послушай, Джим, жаркое стынет! Конечно, это было очень грустно, но изменить ты ничего не мог, и незачем тебе себя ругать. Поль – это Поль, а ты – это ты.
     Я принялся за мясо, но ощущение собственной никчемности – продолжало терзать меня. Тут, взглянув на мою жену, я увидел, что она мне улыбается.
     И внезапно мне стало легче. Во всяком случае, она не жалеет, что я такой, как есть.
     Это было в воскресенье, а утром во вторник мистер Сэнгстер, который жил у вокзала, зашел за средством от бородавок для своих коров.
     – Смазывайте вымя после утренней и вечерней дойки, – сказал я, – и через неделю – другую бородавки начнут отваливаться.
     – Спасибо. – Он протянул мне полукрону, а когда я бросил монету в ящик, вдруг добавил: – А Поля Котрелла очень жалко.
     – О чем вы говорите?
     – Да я думал, вы знаете. Умер, бедняга.
     – Умер? – Я растерянно уставился на него. – Но как… почему…
     – Его утром нашли. Покончил с собой.
     Я уперся обеими ладонями в стол.
     – Вы хотите сказать… самоубийство?
     – Выходит, так. Говорят, наглотался таблеток. Весь город про это толкует.
     Я слепо вперил взгляд в страницу еженедельника со списком вызовов, и голос мистера Сэнгстера словно доносился откуда-то издалека.
     – Очень его жалко. Приятный был человек. Все его любили.
     Под вечер, проезжая мимо дома, где жил Поль Котрелл, я увидел на крыльце миссис Клейтон, его квартирную хозяйку, остановил машину и вышел.
     – Миссис Клейтон, я просто поверить не могу.– Я тоже, мистер Хэрриот. Подумать ужасно… – Лицо у нее было бледное, глаза покраснели от слез. – Он ведь у меня шесть лет прожил. Я на него смотрела прямо как на сына.
– Но почему…
     – Да из-за собачки. Он не мог выдержать, что ее больше нет.
     Меня захлестнула волна ледяной тоски, и миссис Клейтон положила руку мне на локоть.
     – Не надо, мистер Хэрриот. Вы ведь ни в чем не виноваты. Поль мне все объяснил. И что Тео спасти было нельзя. От этого и люди умирают, не то что собаки.
     Я кивнул, не в силах произнести ни слова, а она продолжала:
     – Мистер Хэрриот, я вам, между нами, вот что скажу: Поль ведь не был стойким, как вы или я. Таким уж он родился – у него была депрессия, понимаете?
     – Депрессия? У Поля?
     – Вот-вот. Он уже давно лечился и все время принимал таблетки. Держался он твердо, но болезнью этой нервной страдал много лет.
     – Нервной болезнью?.. Мне даже в голову не приходило…
     – И никто не догадывался. Только так оно и было. Вроде бы детство ему выпало тяжелое. Может, потому он так и полюбил Тео. Прямо надышаться на него не мог.
     – Да… конечно…
     Она достала скомканный платок и высморкалась.
     – И не одно детство, вся жизнь у него тяжелая была, у бедняжки, но он умел держаться твердо.
     Что я мог ответить? Только сесть в машину и уехать туда, где величавые зеленые холмы безмятежно контрастировали с переполняющим душу смятением. Хэрриот, тонкий психолог и судья человеческих характеров! Как я ошибся! Правда, свою тайную борьбу Поль вел с мужеством, которое обманывало всех.
     Да, он преподал мне урок, но иной, чем я думал. И этого урока я никогда не забывал: в мире есть множество людей вроде Поля, которые на самом деле совсем не такие, какими кажутся.
     54
     Смерть Поля Котрелла так потрясла меня, что я еще долго жил под ее впечатлением. Собственно говоря, даже теперь, когда за тридцать пять лет компания у «Гуртовщиков» успела совершенно перемениться и я сам – один из немногих старожилов, помнящих былые времена, мне по-прежнему чудится подтянутая фигура на крайнем табурете и выглядывающая из-под него косматая мордочка.
     Ни за что на свете не хотел бы я пережить подобное во второй раз, но по странному совпадению мне очень скоро пришлось столкнуться почти с такой же ситуацией.
     После похорон Поля Котрелла прошло, наверное, не больше недели, когда в смотровую вошел Эндрю Вайн со своим фокстерьером.
     Я поставил фокса на стол и тщательно проверил сначала один глаз, потом другой.
     – Боюсь, ухудшение продолжается, – сказал я.
     Внезапно Эндрю рухнул грудью на стол и спрятал лицо в ладонях. Я потрогал его за плечо.
     – Что с вами, Эндрю? Что случилось?
     Он нечего не ответил и, нелепо съежившись рядом с собакой, глухо зарыдал.
     В конце концов он все-таки заговорил, но не отнял рук от лица. В его охрипшем голосе звучало отчаяние:
     – Я не выдержу! Если Рой ослепнет, я покончу с собой!
     Я в ужасе смотрел на подергивающийся затылок. Только не это! Сразу после Поля! Но ведь есть и некоторое сходство…
     Эндрю, тихий, застенчивый человек, тоже был одинок в свои тридцать с лишним лет и тоже всюду брал с собой фокса. Он снимал квартиру и, казалось, вел беззаботную жизнь, но в его высокой сутулой фигуре и бледном лице чудилось что-то хрупкое.
     В первый раз Рой попал ко мне на прием несколько месяцев назад.
     – Я назвал его Роем, потому что он еще щенком изрыл весь сад, – объяснил Эндрю с улыбкой, но его большие темные глаза смотрели на меня тревожно, с каким-то страхом.
     Я засмеялся.
     – Надеюсь, вы не хотите, чтобы я излечил его от этого? Средство, которое отучило бы фокстерьера рыть, мне ни в одном учебнике не попадалось.
     – Нет-нет, что вы! Но его глаза… Это тоже началось, когда он был щенком.
     – Ах так? Ну-ка расскажите.
     – Когда я его купил, глаза у него словно бы немножко гноились, но продавец объяснил, что он их просто засорил и раздражение скоро пройдет. И действительно, они стали лучше. Но совсем это не прошло. Впечатление такое, что они все время чуточку раздражены.
     – Почему вы так думаете?
     – Он трется мордой о ковер, а на ярком свету начинает моргать.
     – Так-так! – Я повернул мордочку фокса к себе и внимательно осмотрел веки. Слушая Эндрю, я уже прикинул диагноз и не сомневался, что обнаружу либо заворот век, либо неправильно растущие ресницы. Но я ошибся. Веки выглядели нормально, и поверхность роговицы – тоже. Только, пожалуй, в зрачке и в радужной оболочке чудилась какая-то нечеткость.
     Я достал из шкафчика офтальмоскоп.– Сколько ему теперь?
– Около года.
     – Значит, это у него уже десять месяцев?
     – Примерно так. Но день на день не приходится. Почти все время он выглядит и ведет себя совершенно нормально, а потом вдруг с самого утра лежит в корзинке и жмурится, словно ему не по себе. Но боли он вроде бы не испытывает, а так, что-то вроде раздражения… но это я уже говорил.
     Я кивнул, стараясь сделать умное лицо, но за его словами не вырисовывалось никакой знакомой картины. Включив лампочку офтальмоскопа, я посмотрел сквозь хрусталик в глубину самого чудесного и хрупкого из всех органов чувств – на яркий гобелен сетчатки, на сосок зрительного нерва и ветвящиеся кровеносные сосуды. Все выглядело совершенно нормальным.
     – А он все еще роется в саду? – спросил я, как всегда в случае недоумения хватаясь за соломинку. А вдруг глаза раздражает сыплющаяся в них земля?
     Эндрю покачал головой.
     – Нет, теперь почти перестал. И в любом случае его плохие дни с рытьем никак не связаны.
     – Да? – Я потер подбородок. Эндрю явно уже успел сам все это обдумать. Моя растерянность возрастала. Ко мне постоянно приводили собак, «страдающих глазами», и всегда обнаруживались какие-то симптомы, какие-то причины… – А сегодня один из его плохих дней?
     – Утром мне казалось, что да, но сейчас ему как будто полегче. Только он все что-то щурится, верно?
     – Да… вроде бы.
     Действительно, Рою словно досаждал солнечный свет, лившийся в окно. А иногда он на несколько секунд крепко закрывал глаза, как будто чувствовал себя скверно. Но, черт побери, ни одного конкретного симптома!
     Я не стал говорить его хозяину, что так ничего и не понял – подобная откровенность доверия не укрепляет, – а укрылся за деловым тоном:
     – Я дам вам лекарство. Пускайте ему в глаза две-три капли три раза в день. И держите меня в курсе. Возможно, дело в какой-то застарелой инфекции.
     Я вручил ему пузырек с двухпроцентным раствором борной кислоты и погладил Роя по голове.
     – Будем надеяться, старина, что у тебя все наладится, – сказал я, и обрубок хвоста весело завилял в ответ. Рой выглядел смышленым, ласковым и очень симпатичным, а экстерьер у него был – хоть на выставку гладкошерстных фокстерьеров: вытянутая морда, длинная шея, острый нос и изящные прямые ноги.
     Он соскочил со стола и запрыгал вокруг хозяина. Я засмеялся.
     – Торопится поскорее уйти отсюда, как большинство моих пациентов! – Я нагнулся и похлопал его по спине. – Редкий крепыш.
     – Это верно. – Эндрю гордо улыбнулся. – По правде говоря, я часто думаю, что, если бы не глаза, он во всех отношениях был бы молодцом из молодцов. Видели бы вы его на лугу – бегает быстрее гончей!
     – Вполне возможно. Так держите меня в курсе, хорошо? – Я проводил их до дверей и занялся другими делами, к счастью не подозревая, что начался один из самых тягостных эпизодов за всю мою практику.
     После этого первого визита я заинтересовался Роем и его хозяином. Эндрю, очень милый тихий человек, был агентом фирмы химических удобрений и, как я сам, значительную часть времени проводил в разъездах по окрестностям Дарроуби. Фокс неизменно его сопровождал, и прежде я не раз с улыбкой замечал, что песик всегда с любопытством смотрел вперед сквозь лобовое стекло, опираясь передними лапами на приборную доску или на руку хозяина, переводившего рычаг передач.
     Однако теперь, когда у меня появилось к ним личное отношение, я обнаружил, что фоксик, наблюдая окружающий мир, извлекал из этого огромное удовольствие. Во время этих поездок он ничего не упускал: шоссе впереди, проносящиеся мимо дома, люди, деревья и луга – все вызывало в нем живейшее любопытство.
     Однажды мы с Сэмом повстречали его, гуляя по вересковой пустоши на широкой, открытой всем ветрам вершине холма. Но был май, вокруг веяло теплом, и жаркое солнце успело подсушить зеленые тропинки в вереске. Рой белой молнией мелькал над бархатистым дерном, а заметив Сэма, подскочил к нему, на мгновение выжидательно замер и умчался к Эндрю, который стоял посреди большой травянистой прогалины. Там золотым огнем пылали кусты дрока, и фоксик носился по этой естественной арене, упиваясь собственной быстротой и здоровьем.
     – Вот это и есть чистая радость бытия, – сказал я.
     Эндрю застенчиво улыбнулся:
     – Да, он удивительно красив, правда?
     – А как его глаза? – спросил я.
     Он пожал плечами.
     – Иногда хорошо, иногда не так хорошо. Примерно как раньше. Но, должен сказать, после капель ему как будто становится легче.
     – И все-таки бывают дни, когда ему не по себе?
     – К сожалению, да. Иногда глаза его очень мучают.
     На меня вновь нахлынуло ощущение бессилия.
     – Пойдемте к машине, – сказал я. – Надо его посмотреть.
     Я поднял Роя на капот и снова исследовал его глаза. Веки во всех отношениях были нормальными. Значит, в прошлый раз я ничего не пропустил. Но в солнечном луче, косо падающем на глазное яблоко, я вдруг различил в роговице очень слабую дымку. Небольшой кератит, который в тот раз еще нельзя было заметить. Но причина? Причина?
     – Тут требуется что-нибудь посильнее. – Я порылся в багажнике. – У меня есть кое-что с собой. На этот раз попробуем ляпис.
     Эндрю привел Роя неделю спустя. Дымка исчезла – возможно, сыграл свою роль ляпис, – но скрытая причина осталась. По-прежнему что-то было далеко не в порядке, но мне не удавалось выяснить, что именно.
     И вот тут-то я встревожился по-настоящему. Неделю за неделей я атаковал эти глаза всем, что содержалось в фармакопее: окись ртути, хинозол, сернистый цинк, ихтиол и еще сотни снадобий, теперь давно уже канувших в Лету.
     Тогда у меня не было сложных современных антибиотиков и стероидных препаратов, но теперь я знаю, что они тоже не помогли бы.
     Однако настоящий кошмар начался, когда я увидел, что в роговицу начинают проникать пигментные клетки. Зловещие коричневые крапинки собирались по краям и темными нитями вторглись в прозрачную оболочку – в окно, через которое Рой видел мир. Мне и раньше приходилось наблюдать такие клетки. Раз появившись, они обычно уже не исчезали. И они были непрозрачными.
     Весь следующий месяц я пытался остановить их с помощью моего жалкого арсенала, но они неумолимо продвигались вперед, сужая и затуманивая поле зрения Роя. Теперь их заметил и Эндрю: когда он в очередной раз привел фоксика на прием, руки его тревожно сжимались и разжимались.– Он видит все хуже и хуже, мистер Хэрриот. В машине он по-прежнему смотрит по сторонам, но раньше он лаял на все, что ему не нравилось – например, на других собак, – а теперь он их попросту не видит. Он… он слепнет.
Мне хотелось закричать, пнуть стол, но это не помогло бы, а потому я промолчал.
     – Все дело в этой коричневой пленке, верно? – сказал он. – Что это такое?
     – Пигментарный кератит, Эндрю. Он иногда возникает из-за длительного воспаления роговицы – передней оболочки глаза – и с трудом поддается лечению. Но я постараюсь сделать все, что в моих силах.
     Однако моих сил оказалось недостаточно. Этот тихо наползающий прилив был беспощаден, пигментные клетки сливались в почти черный слой, опуская непроницаемый занавес между Роем и окружающим миром, который он с таким любопытством разглядывал. И все это время меня, не переставая, томило тревожное сознание неизбежности.
     И вот теперь, пять месяцев спустя после того, как я в первый раз исследовал глаза Роя, Эндрю не выдержал. От нормальной роговицы не осталось почти ничего – лишь крохотные просветы в буро-черном пятне позволяли фоксику что-то иногда увидеть. Надвигалась полная темнота.
     Я снова потрогал его за плечо.
     – Успокойтесь, Эндрю. Сядьте! – Я придвинул ему единственный деревянный стул в смотровой. Он сел, но еще долго продолжал сжимать голову в ладонях. Наконец он повернул ко мне заплаканное, исполненное отчаяния лицо.
     – Мне невыносимо думать об этом! – с трудом выговорил он. – Рой такой ласковый, такой веселый! Он же всех любит! Чем он заслужил это?
     – Ничем, Эндрю. От подобной беды не застрахован никто. Поверьте, я вам глубоко сочувствую.
     Он помотал головой.
     – Но ведь для него это особенно страшно. Вы же видели, как он сидит в машине… ему все интересно. Если он не будет видеть, жизнь утратит для него смысл. И я тоже не хочу больше жить.
     – Не надо так говорить, Эндрю. Вы перегибаете палку. – Я поколебался. – Извините меня, но вам следовало бы посоветоваться с врачом.
     – Да я от него не выхожу, – глухо ответил Эндрю. – И сейчас тоже наелся таблеток. Он говорит, что у меня депрессия.
     Слова эти прозвучали, как звон похоронного колокола. Всего неделю назад Поль, и вот… У меня по спине пробежала дрожь.
     – И давно вы?..
     – Уже больше двух месяцев. И мне становится хуже.
     – А раньше у вас это бывало?
     – Никогда. – Он заломил руки и уставился в пол. – Доктор говорит, что мне надо продолжать принимать таблетки и все пройдет, но я уже на пределе.
     – Доктор прав, Эндрю. Вы должны продолжать, и все будет в порядке.
     – Не верю, – пробормотал он. – Каждый день тянется, как год. Мне все опротивело. И каждое утро я просыпаюсь с ужасом, что вот опять надо начинать жить.
     Я не знал, что ему сказать. Как помочь.
     – Дать вам воды?
     – Нет… спасибо.
     Он снова повернул ко мне белое как мел лицо. Его темные глаза были полны страшной пустоты.
     – Какой смысл продолжать? Ведь я знаю, что мне всегда будет так же плохо.
     Я не психиатр, но мне было ясно, что людям в состоянии Эндрю не говорят, чтобы они бросили валять дурака и взяли себя в руки. И тут меня осенило.
     – Ну хорошо, – сказал я. – Предположим, вам всегда будет плохо, но тем не менее вы обязаны заботиться о Рое.
     – Заботиться о нем? Но что я могу сделать? Он же слепнет! Ему уже ничем нельзя помочь.
     – Вы ошибаетесь, Эндрю. Именно теперь вы ему и нужны. Без вас он пропадет.
     – Не понимаю…
     – Вот вы ходите с ним гулять. Постарайтесь водить его по одним и тем же тропинкам и лугам, чтобы он как следует с ними освоился и мог свободно там бегать. Только держитесь подальше от ям и канав.
     Он сдвинул брови.
     – Но ему же не будет никакого удовольствия гулять!
     – Еще какое! Вот увидите!
     – Да, но…
     – А большой двор у вас за домом, где он бегает, вам придется содержать в порядке, следить, чтобы в траве не валялось ничего, обо что он мог бы ушибиться или пораниться. Да и глазные капли… Вы сами говорили, что ему от них легче. Кто будет их закапывать, кроме вас?
     – Но, мистер Хэрриот… вы же видели, как он всегда выглядывает из машины, когда я беру его с собой…
     – Будет выглядывать и дальше.
     – Даже если ослепнет?– Да! – Я положил руку ему на локоть. – Поймите, Эндрю, теряя зрение, животные не понимают, что с ними происходит. Это все равно ужасно, я понимаю, но Рой не испытывает тех душевных мучений, какие терзали бы слепнущего человека.
Эндрю встал.
     – Но я-то их испытываю, – сказал он с судорожным вздохом. – Я так долго боялся, что это случится. Ночами не спал, все думал. Такая жестокая несправедливость… Маленькая беспомощная собака, которая никому не причиняла никакого зла…
     Он заломил руки и зашагал взад и вперед по комнате.
     – Вы просто сами себя изводите! – сказал я резко. – В этом вся беда. И Рой для вас – только предлог. Вы терзаетесь, вместо того чтобы постараться ему помочь.
     – Но что я могу? Ведь все, о чем вы говорите, не сделает его жизнь счастливее.
     – Еще как сделает! Если вы по-настоящему возьметесь за это, Рою предстоят еще долгие годы счастливой жизни. Все зависит только от вас.
     Словно во сне, он взял фокса на руки и побрел по коридору к входной двери. Он уже спускался с крыльца, когда я окликнул его:
     – Показывайтесь своему доктору, Эндрю. Принимайте таблетки и не забывайте (последние слова я выкрикнул во весь голос) – вы должны всерьез заняться Роем!
     Помня о Поле, я некоторое время жил в постоянном напряжении, но на этот раз никто не ошеломил меня трагической новостью. Наоборот, я довольно часто видел Эндрю Вайна – то в городе с Роем на поводке, то в машине, за лобовым стеклом которой маячила белая мордочка, но чаще всего в лугах у реки, где он, видимо, следуя моему совету, выбирал для прогулки ровные открытые пространства, вновь и вновь проходя по одним и тем же тропкам.
     И там у реки я однажды его окликнул:
     – Как дела, Эндрю?
     Он хмуро посмотрел на меня:
     – Ну, он не так уж плохо находит дорогу. Конечно, я за ним приглядываю и никогда не хожу с ним на заболоченный луг.
     – Отлично. Так и надо. Ну, а вы сами?
     – Вас это действительно интересует?
     – Конечно.
     – Сегодня у меня хороший день. – Он попытался улыбнуться. – Мне только очень тревожно и скверно на душе. А в плохие дни меня душит страх и я не знаю, куда деваться от отчаяния и полной беспросветности.
     – Это очень грустно, Эндрю.
     Он пожал плечами.
     – Только не думайте, что я упиваюсь жалостью к себе. Вы же сами меня спросили. Во всяком случае, я придумал способ, как справляться. Утром гляжу на себя в зеркало и говорю: «Ладно, Вайн, наступает еще один жуткий день, но ты будешь работать и будешь заниматься своей собакой».
     – Вы молодец, Эндрю. И все пройдет. Пройдет бесследно – вам даже вспоминать будет странно.
     – Доктор говорит то же самое, но пока… – Он быстро перевел взгляд на фокса: – Пошли, Рой!
     Он резко повернулся и зашагал прочь. Фоксик затрусил позади. Эндрю расправил плечи, упрямо пригнул голову, и во мне проснулась надежда – такой яростной решимостью дышала вся его фигура.
     Надежда меня не обманула: и Эндрю, и Рой вышли победителями из своего тяжелого испытания. Я понял это уже через несколько месяцев, но ярче всего живет в моей памяти встреча с ними года два спустя. Произошла она на той же плоской вершине холма, где я впервые увидел Роя, когда он радостно носился среди цветущего дрока.
     Да и теперь его никак нельзя было назвать грустным: он уверенно бегал по ровному зеленому дерну, что-то вынюхивал и время от времени безмятежно задирал ногу у каменной ограды на склоне.
     Увидев меня, Эндрю засмеялся. Он пополнел и казался другим человеком.
     – Рой знает тут каждую пядь земли, – сказал он. – По-моему, это самое любимое его место. Видите, как он блаженствует!
     Я кивнул.
     – Выглядит он вполне счастливым.
     – Да, ему хорошо. Он ведет полную жизнь, и, честно говоря, я порой забываю, что он слеп. – Помолчав, Эндрю добавил: – Вы тогда были правы: предсказали, что будет именно так.
     – И чудесно, Эндрю! – сказал я. – У вас ведь тоже все хорошо?
     – Да, мистер Хэрриот. – Его лицо на миг омрачилось. – Вспоминая то время, я просто не могу понять, как мне удалось выкарабкаться. Словно я провалился в темный овраг и все-таки мало-помалу сумел выбраться на солнечный свет.
     – Да, я заметил, вы совсем такой, как прежде.
     Он улыбнулся.
     – Не совсем. Я стал лучше… то есть лучше, чем был раньше. Это жуткое время пошло мне на пользу. Помните, вы сказали, что я сам себя терзаю? Потом я понял, что только этим всю жизнь и занимался. Принимал к сердцу любую пустячную неприятность и изводил себя.
     – Можете не объяснять, Эндрю, – сказал я печально. – В этом я и сам мастак.
     – Что же, наверное, таких, как мы, много, только я достиг особого мастерства, и вы видели, во что мне это обошлось. Собственно, выручил меня Рой – то, что надо было о нем заботиться. – Он вдруг просиял: – Нет, вы только поглядите!
     Фоксик исследовал гниющие остатки деревянной изгороди, возможно когда-то составлявшей часть овечьего загона, и спокойно прыгал то туда, то сюда между кольями.
     – Поразительно! – ахнул я. – Даже не догадаешься, что с ним что-то неладно.Эндрю обернулся ко мне:
– Мистер Хэрриот, знаете, я гляжу на него, и мне не верится, что слепая собака способна проделывать такое. Как вы думаете… как вы думаете, может, он все-таки хоть чуточку видит?
     Я ответил не сразу.
     – Ну возможно, эти бельма не совсем непрозрачны. Тем не менее видеть он ничего не может – разве что улавливает некоторую разницу между светом и тьмой. Честно говоря, я не знаю. Но в любом случае он так хорошо ориентируется в знакомых местах, что разницы большой нет.
     – Да, конечно! – Он философски улыбнулся. – Ну, нам пора. Пошли, Рой.
     Эндрю щелкнул пальцами и зашагал через вереск по тропе, которая, словно зеленая стрела, указывала на солнечный горизонт. Фоксик тотчас обогнал его и кинулся вперед – не рысцой, а бурным галопом.
     Я не скрывал тогда, что не сумел установить причину слепоты Роя, но в свете современных достижений глазной хирургии склоняюсь к мысли, что у него был так называемый keratitis sicca. В те времена это заболевание попросту не было известно, но и знай я, что происходит с глазами Роя, это мало что дало бы. Латинское название означает «высыхание роговицы», и возникает этот процесс, когда слезные железы собаки плохо функционируют. В настоящее время его лечат либо закапыванием искусственных слез, либо с помощью сложной операции, выводящей в глаза протоки слюнных желез. Но и теперь, несмотря на все новейшие средства, мне доводилось видеть, как в конце концов верх брала беспощадная пигментация.
     Вспоминая этот эпизод, я испытываю благодарное чувство. Самые разные побуждения помогают людям преодолевать душевную депрессию. Чаще всего это мысль о семье – сознание, что ты нужен жене и детям; порой человек берет себя в руки во имя какого-то общественного долга, но Эндрю Вайна спасла собака.
     Я думаю о том темном овраге, который смыкался вокруг него, и не сомневаюсь, что он выбрался к свету, держась за поводок Роя.
     55
     Я воображал себя неплохим учителем и с удовольствием наставлял подростков, которые приезжали в Дарроуби, чтобы узнать что-нибудь из ветеринарной практики. И вот я снисходительно улыбаюсь одному из моих учеников.
     – В сельской практике ты ни с чем подобным не столкнешься, Дэвид, – сказал я. Это был один из тех ребят, которые иногда отправлялись со мной в объезды. Пятнадцатилетний парнишка, решивший, что он хочет стать ветеринаром. Правда, вид у него сейчас был несколько ошеломленный.
     И винить его я никак не мог. Он пришел в первый раз и думал, что проведет со мной весь день на фермах среди йоркширских холмов, знакомясь с трудностями лечения коров и лошадей, а тут эта дама с пуделем и Эммелиной!
     Появлению дамы в смотровой предшествовало непрерывное попискивание резиновой куколки, которую она то и дело сжимала в руке. При каждом писке пудель Люси делала несколько неохотных шажков вперед, пока наконец не оказалась на столе. И вот она стоит на нем, вся дрожа и печально поглядывая вокруг.
     – Без Эммелины она никуда не ходит, – объяснила дама.
     – Без Эммелины?
     – Без своей куколки. – Дама показала резиновую игрушку. – С тех пор как это началось, Люси прямо-таки влюбилась в нее.
     – Ах так! Но что началось?
     – Вот уже две недели она какая-то странная: очень вялая и почти ничего не ест.
     Я нашарил термометр на подносе у себя за спиной.
     – Ну, мы сейчас ее посмотрим. Если собака не ест, значит, дело неладно.
     Температура оказалась нормальной. Я тщательно выслушал Люси, но звуки в стетоскопе тоже были совершенно нормальными. Сердце гремело у меня в ушах размеренно и спокойно. Ощупав живот, я также не нашел никаких отклонений.
     Дама поглаживала кудрявую шерсть Люси, а собачка грустно смотрела на нее томными глазами.
     – Я очень беспокоюсь. Она отказывается идти гулять. Собственно говоря, без Эммелины ее невозможно выманить из дома.
     – Простите?..
     – Я говорю, что она шагу из дома не ступит, если не попищать Эммелиной, да и тогда она еле волочит ноги, словно совсем одряхлела, хотя ей всего три года. А вы ведь знаете, какой она всегда была живой и бойкой.
     Я кивнул. Действительно, Люси была сгустком энергии; мне не раз доводилось видеть, как она бешено носилась по лугу и высоко взмывала в воздух, прыгая за мячиком. Несомненно, у нее что-то очень серьезное, а я ничего не могу найти!
     Да и перестала бы она рассказывать о том, как ей приходится пищать Эммелиной! Я покосился на Дэвида. Только что я убедительно объяснял, что ему надо усердно заниматься физикой, химией и биологией, – иначе в ветеринарное училище не поступишь. И тут вдруг резиновые голыши!
     Нет, необходимо направить беседу в более клиническое русло.
     – Еще какие-нибудь симптомы? – спросил я. – Кашель? Запоры? Диарея? Не повизгивает ли она от боли?
     Дама покачала головой.
     – Нет. Ничего похожего. Она только все время оглядывается по сторонам, жалобно смотрит на нас и ищет Эммелину.
     Ну вот опять! Я кашлянул.
     – И рвоты не было? Например, после еды?
     – Ни разу. Если она и поест немножечко, то тут же отправляется за Эммелиной и тащит ее к себе в корзинку.
     – Неужели? Не вижу, какое это может иметь отношение к ее состоянию… Вы уверены, что она не начинает вдруг прихрамывать?
     Дама словно бы не слышала меня.
     – А когда она прыгает с Эммелиной в корзинку, то начинает как-то вертеться и царапать одеяльце, словно устраивает для нее уютное гнездышко.
     Я скрипнул зубами. Ну прекрати же! И тут меня осенило.
     – Одну минутку! – перебил я. – Вы сказали – гнездышко?– Да, она царапает одеяло уж не знаю сколько времени, а потом укладывает на него Эммелину.
– Так-так! – Еще вопрос, и все станет ясно. – А когда у нее и последний раз была течка?
     Дама постучала себя пальцем по щеке.
     – Дайте подумать… Да в середине мая. Значит, девять недель назад.
     Вот она – разгадка!
     – Будьте добры, положите ее на спину, – сказал я.
     Вытянувшись на спине, Люси устремила страдальческий взгляд в потолок, а я легонько провел пальцами по ее молочным железам. Они были тугими и вздутыми. Когда я слегка потянул за сосок, из него показалась капля молока.
     – У нее ложная беременность, – сказал я.
     Дама поглядела на меня круглыми глазами.
     – Что-что?
     – Довольно частое явление у сук. Они как бы ощущают, что у них будут щенки, и к концу цикла приходят в это состояние. Приготовление гнезда – очень типичное явление, а у некоторых даже вздувается живот. И у них появляются всяческие странности.
     – Только подумать! – Дама засмеялась. – Люси, ах ты дурочка! Так напугать нас по пустякам! – Она поглядела на меня. – Она еще долго останется такой?
     Я пустил горячую воду и начал мыть руки.
     – Нет, не очень. Я вам дам таблетки. Если через неделю не пройдет, загляните за новой порцией. Но в любом случае не беспокойтесь. Рано или поздно она станет прежней.
     Я прошел в аптеку, насыпал таблеток в коробочку и вручил ее даме. Поблагодарив меня, она повернулась к своей собачке, которая сидела на полу, мечтательно глядя в пространство.
     – Идем, Люси! – сказала она, но пудель и ухом не повел. – Люси! Я тебе говорю! Мы уходим! – Она пошла по коридору, но собачка только наклонила голову набок, точно прислушиваясь к какой-то внутренней музыке. Минуту спустя ее хозяйка вернулась и с досадой посмотрела на нее. – Ах ты, гадкая упрямица! Ну, ничего не поделаешь…
     Она открыла сумочку и достала голыша. Эммелина запищала, и Люси поглядела на нее со смутным обожанием. Писк начал удаляться по коридору, Люси пошла следом, как зачарованная, и скрылась за углом.
     Я виновато улыбнулся Давиду.
     – Ну едем, – сказал я. – Ты хочешь посмотреть, как лечат скот; могу тебя заверить, что это совсем-совсем другое!
     В машине я продолжал:
     – Пойми меня правильно. Я вовсе не отношусь пренебрежительно к работе с мелкими животными. Безусловно, эта ветвь нашей профессии требует особенно высокой квалификации, и я глубоко убежден, что оперировать их – большое и сложное искусство. Просто не суди об этом по Эммелине. Впрочем, нам, прежде чем ехать на фермы, придется навестить еще одну собаку.
     – А какую? – спросил мальчик.
     – Ну, мне позвонил мистер Рингтон и сказал, что его далматинка совсем переменилась. Она ведет себя настолько странно, что он не рискнул привести ее на прием.
     – Как по-вашему, что с ней?
     Я задумался.
     – Конечно, это глупо, но почему-то мне сразу померещилось бешенство, самая страшная из собачьих болезней. Слава богу, благодаря строжайшим карантинным правилам нам пока удается не допустить ее в страну. Но в колледже нас так упорно предупреждали против бешенства, что я всегда держу его в уме, хотя и не ожидаю столкнуться с ним на практике. А с далматинкой может быть все что угодно. Надеюсь только, что она не бросается на людей, – ведь в таких случаях собак нередко приходится усыплять, а мне это всегда тяжело.
     Первые слова мистера Рингтона отнюдь не рассеяли моей тревоги.
     – Последнее время Тесса стала очень злобной, мистер Хэрриот. Несколько дней назад она вдруг поскучнела и принялась рычать по всякому поводу. Откровенно говоря, она начала бросаться на чужих. Утром вцепилась почтальону в лодыжку. Крайне неприятно!
     Настроение у меня еще больше упало.
     – Даже укусила! Просто не верится. Она всегда была такой кроткой. Я ведь делал с ней, что хотел.
     – Да-да, – пробормотал мистер Рингтон. – А уж с детьми она была просто овечкой. Я ничего не понимаю. Но пойдемте к ней.
     Далматинка сидела в углу гостиной и угрюмо на нас посмотрела. Мы с ней были старыми друзьями, а потому я спокойно подошел и протянул руку со словами «Здравствуй, Тесса». Обычно в ответ она бешено виляла хвостом и только что не лизалась, но сегодня ее тело замерло и напряглось, а зубы грозно обнажились. Она не зарычала, но верхняя губа пугающе взлетела, точно на пружине.
     – В чем дело, старушка? – спросил я, и клыки вновь беззвучно сверкнули, а глаза загорелись свирепой первобытной ненавистью. Я ничего не понимал – Тессу просто нельзя было узнать.
     – Мистер Хэрриот, – опасливо окликнул меня хозяин. – На вашем месте я не стал бы к ней подходить.
     Я отступил на шаг.
     – Да, пожалуй. Вряд ли она позволит мне произвести осмотр. Но неважно, расскажите подробности.
     – Собственно, рассказывать больше нечего, – растерянно ответил мистер Рингтон. – Она просто стала другой – вы же сами видите.
     – Ест хорошо?
     – Очень. Съедает все, что ей ни дай.
     – Никаких необычных симптомов?– Никаких, если не считать этой перемены в характере. Домашних она к себе подпускает, но, честно говоря, любого чужого человека, если он подойдет слишком близко, искусает.
Я провел пальцами по волосам.
     – Какие-нибудь перемены в доме? Новорожденный ребенок? Другая прислуга? Новые гости?
     – Ничего похожего. Все совершенно так же, как раньше.
     – Я спросил потому, что животные иногда ведут себя так из ревности или если их раздражают какие-то перемены.
     – Простите, – мистер Рингтон пожал плечами, – но у нас ничего не переменилось. Утром жена даже подумала, не сердится ли Тесса на нас за то, что во время последней течки мы три недели не выпускали ее из дома. Но это было давно. Месяца два назад.
     Я обернулся к нему как ужаленный.
     – Два месяца?
     – Что-то около того.
     Неужели и тут! Я попросил мистера Рингтона:
     – Будьте добры, поставьте ее на задние лапы.
     – Вот так?
     Он подхватил Тессу под мышки и приподнял так, что она встала на задние лапы животом ко мне.
     По-видимому, ничего другого я и не ждал: во всяком случае, два ряда вздувшихся сосков не вызвали у меня ни малейшего удивления. Хотя это было лишним, но я наклонился и, потянув за один из них, брызнул белой струйкой.
     – У нее полно молока, – сказал я.
     – Молока?
     – Да. Ложная беременность. Побочные явления, правда, не слишком обычны, но я дам вам таблеток, и скоро Тесса опять станет кроткой и послушной.
     Пока мы шли с Дэвидом к машине, я прекрасно понимал, что он думает. Конечно, он спрашивает себя: при чем тут, собственно, химия, физика и биология?
     – Мне жаль, что так получилось, Дэвид, – сказал я. – Ты столько слышал от меня об удивительном разнообразии ветеринарной работы, и в первый же раз мы сталкиваемся с двумя одинаковыми случаями. Но сейчас мы едем на фермы, и, как я уже говорил, там все будет по-другому. Состояние собак было, в сущности, чисто психологическим, а на фермах ничего подобного не встретишь. Конечно, нам там приходится нелегко, но зато это настоящее, насущно важное.
     Мы свернули во двор, и я увидел, что фермер идет по булыжнику с мешком отрубей на спине. Я вылез из машины вместе с Дэвидом.
     – У вас свинья заболела, мистер Фишер?
     – Ну да. Матка. Она вон там.
     Он провел нас в хлев и кивнул на огромную бело-розовую свинью. Она лежала, вытянувшись на полу.
     – Вот так уже не первый день, – сказал фермер. – Ничего почти не ест: поковыряется в кормушке да и бросит. И все время лежит. Сил у нее уж, наверно, нет, чтобы встать.
     Пока он излагал все это, я успел измерить температуру – 38,9С, нормальней некуда. Я прослушал грудь, ощупал живот, и с каждой секундой мое недоумение возрастало. Все в полном порядке. Я поглядел на корытце. Оно было до краев полно свежей болтушкой, к которой свинья явно не прикоснулась. А ведь свиньи – известные любители поесть!
     Я потыкал ее в бок кулаком:
     – Вставай-ка, девочка!
     И тут же звонко шлепнул ее по заду. Здоровая свинья сразу взвилась бы, но эта даже не шелохнулась. Я с трудом удержал руку, которая так и тянулась поскрести в затылке. Странно, очень странно!
     – Она когда-нибудь болела прежде, мистер Фишер?
     – Ни разу. И всегда была бойкой такой. Просто ума не приложу, что это с ней.
     Мысленно я повторил его последнюю фразу.
     – И ведь главное, – сказал я вслух, – она совсем не похожа на больную. Не дрожит, не ведет себя беспокойно, а полеживает, словно ей ни до чего и дела нет.
     – Ваша правда, мистер Хэрриот. Благодушествует, одно слово. Только ведь она не ест и не встает. Чудно, а?
     Еще как чудно! Я присел на корточки, разглядывая свинью. Вот она вытянула морду и мягко потыкалась пятачком в соломенную подстилку. Больные свиньи так никогда не делают. Это движение свидетельствует о полном довольстве жизнью. А басистое похрюкивание? Оно говорит о тихом блаженстве… и что-то в нем такое знакомое… Но мне никак не удавалось уловить, что именно. Что-то знакомое чудилось мне и в том, как свинья раскинулась на боку еще свободнее, как будто выставляя вперед брюхо.
     Сколько раз я уже слышал и видел все это – блаженное похрюкивание, медлительные движения… И тут я вспомнил. Ну конечно же! Она вела себя так, словно вокруг копошились новорожденные поросята, только никаких поросят не было.
     Меня захлестнула волна возмущения. Нет! Не в третий же раз! В хлеву было темновато, и мне трудно было разглядеть молочные железы.
     – Приоткройте, пожалуйста, дверь, – попросил я фермера.
     В закут хлынул солнечный свет, и все сразу стало ясно. Собственно говоря, я мог бы и не нагибаться к набухшим соскам, и не брызгать в стену струйкой молока.
     Уныло выпрямившись, я уже собирался произнести навязший в зубах диагноз, но меня опередил Дэвид.
     – Ложная беременность? – сказал он.Я грустно кивнул.